четверг, 25 февраля 2016 г.

РАССКАЖИ! РАССКАЖИ, БРОДЯГА....

       Ладислав Китик
                                                                
                         РАССКАЖИ! РАССКАЖИ, БРОДЯГА…

-Х-хеть, журналер! И надо тебе в такую дырень – старшина шмыгнул носом и сдвинул свою милицейскую фуражку на затылок. – Ну, поехали, - и он по-хозяйски обхватил руль, ругнулся, выжимая педаль, и грузовик, сотрясаясь от толчков, стронулся с места.
- Всех бомжей растрясем. Их сзади в будке пять душ сидит, -гикнул он. - Писать про них будешь?
- Буду, – буркнул Вадим. Зябко поежился и замолк. В щели кабины задувал сырой ветер. Моросило. На лобовом стекле тикали дворники. Впереди подпрыгивал на ухабах мокрый капот. И хлюпала под колесами расквашенная осенью дорога.
- Почему спецприемник так далеко? – повернулся, наконец, Вадим к водителю. Методика беседы, изучаемая на лекциях по криминальной журналистике, вылетела у него из головы.
- А что ж его в центре города строить? – после паузы со вздохом рассудил старшина. - Да вот и они, казенные хоромы,
                                      *  *  *
Ржавые ворота открывали въезд во двор, окольцованный бетонным забором. Из караулки серого двухэтажного здания с зарешеченными окнами выглянул дежурный: «Чего, постояльцев привез? Ну, выгружай!»
Щелкнул замок, и из будки стали вываливаться задержанные после рейда по подвалам и чердакам бродяги. Последним  спрыгнул на асфальт мужичок в черном потертом пальто и ботинках, больше на несколько размеров, как у клоунов. Его серый подвижный глаз оживленно блестел. Другой был, очевидно, выбит. И  так лучился морщинами в нескончаемом прищуре, что казалось, будто мужичок все время весело подмигивает. Он с удовольствием потер руки и деловито спросил милиционеров, как домашний врач давних знакомых: «А что у нас сегодня на обед?»
- Во – экземпляр для очерка. В восемнадцатый раз сюда попадает. Ни паспорта нет, ни дома, ни хрена. Сам лезет под облаву, чтобы здесь холода пересидеть, - показал на него водитель. И обратился к дежурному: «Дай этому кадру с прессой поговорить. Парню на факультете задание поставили бомжа на разговор раскрутить».
                                     *  *  *
В комнате свиданий было две скамьи, наглухо привинченных к полу, и стол, за которым восседал надзиратель.
- Лейтенантик, – глянув на погоны, про себя отмечал детали Вадим.
Дверь открылась, и конвоир с усмешкой втолкнул бойкого бродяжку: «Иди-иди, сейчас прославишься»
- Владимир Иванович. Бомж! - церемонно отвесил поклон мужичок. – Живу на земле напротив неба. Все скажу, как на допросе, дайте только папиросу, - и он показал глазом на Вадима, а потом выразительно перевел взгляд на пачку сигарет, которую крутил в руках надзиратель.
- Да кури уже, шлендра старая, - он положил на стол сигарету. Бросил коробок спичек. И, цокнув языком, добавил, – до чего, зараза, хитрый. И в аду своего не упустит. Он нам уже надоел. И ведь работал же, гад, жилье в России имел. Так взял и паспорт потерял. А  тут Союз развалился. Сюда-то он приехал, а подтвердить, что в другой стране не имел гражданства, не смог. И что находился на украинской территории не смог. Вроде как и нет его. На каком, спрашивается, основании было ему выдавать ксиву? Вот и бродяжит.
- Но человек же есть, вот он перед нами сидит, - указал Вадим на Владимира Ивановича, который с видимым интересом слушал историю своей жизни.
- А вот такой державный парадокс. И не признают его гражданином, и не отвергают.
- …Судьба на то судьба и есть. Чего на нее жаловаться? - заерзал на скамейке Владимир Иванович. – Похарчусь тут месяц и на улицу до следующей облавы.
Мужичок был словоохотлив. Он поведал, что родился в Одессе возле вокзала. Мать повторно вышла замуж, а его, чтобы не мешал семейному счастью, отправила в детдом. Как и все покинутые мальчишки послевоенных лет, он поверил в придуманную от одиночества легенду, что его отец полярный летчик, где-то дрейфующий на льдине. И, закончив школу, отправился его искать. Товарный поезд увез его в будущее, как в туман. Он ночевал в подвалах, на заброшенных дачах, в бойлерных, на пунктах приема стеклотары. Летом уезжал в Крым и кормился у тарханкутских рыбаков. Научился подрабатывать за харч в приморских кафешках. Запаковывать теплую одежду на зиму в целлофан и прятать в тайниках на чердаке. Мыл вагоны на товарной, месил бетон, сколачивал ящики в тарном цеху.
- Приворовывал, конечно. Но так, по мелочам, - торопливо смягчил он свое признание, искоса уловив недовольство лейтенанта. – И все же надо было скрыться. Я привычным манером - на товарняк… Так и попал в Казахстан, в такие дали – теряются глаза. И знаете, кем я стал?
- Ну и кем? – шмыгнул носом лейтенант.
- Табунщиком! Мы, бродяги, полны дикой свободы. И, наверное, поэтому лучше понимаем всякое зверье. Я сутками не вылезал из седла, гонял по всем степям,  как ветер. Там была одна …чернобровая… Ох, красавица! - Владимир Иванович осекся, замолк, грустно опустил голову. И вдруг стрельнул глазом на надзирателя и просительно улыбнулся.
- Да на тебе, кури уже, - хлопнув по столу, надзиратель положил еще одну сигарету. - Вот лис. Да давай больше про свою кралю. Чего ты тут про лошадей?
- Не в ней дело, а в крови моей бродячей. И в неудержимой страсти, - задумчиво продолжал исповедальник. И вспомнил весенние ночи, одурь травяных ароматов. Как с чувством тянул за узду, разворачивая коня к юрте, где жила четырнадцатилетняя дочь здешнего пастуха. И пока не рассвело, проворно вскакивал в седло и мчался подальше от злых подозрений ее сурового отца. Но разве скроешься в степи? Разве утаишь от чужих глаз преступную любовь?
- Ну и че тебя, дед, застукали? – протокольно спросил надзиратель. Владимир Иванович долго молчал, думая, рассказывать ли позор своего наказания. И только тихо произнес: «Да так… не зарезали». А потом потянулись четырнадцать лет заключения серые и бессолнечные, как бараки.
С отметкой об освобождении в паспорте, как с татуировкой на груди, он вернулся в Одессу. Если дом олицетворяет внутренний мир своего хозяина, что чувствует человек, не имеющий пристанища? Не зная другой любви, он принял горькую щедрость, протянутого ему винного стакана… Свернулся калачиком на лавке в парке, накрылся пиджаком. А проснулся уже без паспорта и денег.
- А до административного ареста, ну, до этого задержания… как вы жили? – спросил Вадим, не сумев скрыть неловкость, будто коснулся недозволенного в чужой жизни.
- Знакомьтесь: король двух кварталов! - прервал милиционер замешательство молодого репортера.  – Он жалобит, потому что всего рассказывать не хочет. Этот лирик курирует на Черемушках контейнеры для мусора. Его группа воюет с другой бомжевской братией за право рыться в этом дерьме. Тут ему в рот палец не клади - руку откусит.
- Бомж в «Алтфаттере» - символ нашей экономики, - с неожиданной гордостью произнес Владимир Иванович явно заученную фразу. – О благосостоянии граждан я сужу по тем объедкам, которые они выбрасывают. Знаете, кто я? Я ваш диагноз!
Он уже кричал с вызовом, срываясь на фальцет. С ним была истерика. Милиционер распрямился, как пружина, в его руке пропеллером повернулась резиновая дубинка. Вадим побледнел. Но мгновенно, с той актерской реакцией, какая выработана у обитателей трущоб то побоями, то попрошайничеством, Владимир Иванович растекся в безвинной улыбке. И охотно встал, по-тюремному заложив руки за спину: «Пора что ли?»
- Так и запишите: «Не оказывал сопротивления», - обратился он к Вадиму, по-прежнему весело подмигивая потерянным глазом.
- Да не буду я его бить, - с досадой бросил милиционер, посмотрев Вадиму в глаза. - А ничего, что вы вот так человеку в душу лезете? Фактики выпытываете? Вы распишете его приключения, а ему это что: думаете, поможет? Или он исправится? Передовиком станет? Его место здесь! Встреча окончена, - сказал он Вадиму. И. обратившись к притихшему Владимиру Ивановичу, тихо произнес: «Пошли. Хватит балагана».
И вдруг из зрячего глаза этого проныры, завсегдатая спецприемника выкатилась и поползла по щеке настоящая слеза. Искренняя. В волнении он сунул руку в карман, но вместо носового платка достал старый синий носок. Грустно посмотрел на него и тщательно вытер лицо.
                                      *  *  *
Назад ехали молча. Водитель понимающе кивнул головой: «Насмотрелся?»
- Вишь, сигаретку дал. Человечность проявил! Моралист нашелся: в душу, говорит, не лезь! А сам – за дубинку, – думал  о случившемся Вадим, иронично искривляя губы. – А, может, старик хотел просто участия. Чтобы хоть кто-нибудь о нем слово замолвил. Кто любил его в жизни? Кто помогал, сочувствовал? А чего он в самом деле хотел? Надо писать! Писать об этом, не скрывая правды.
Мотор урчал. Так же зашоривали обзор тикающие дворники. Водитель включил радио. «Расскажи, расскажи, бродяга. Чей ты родом…» - затянула кочевой цыганский романс Ляля Черная.
- Да выключите вы его, - раздраженно крикнул Вадим.
                                         *  *  *
Встреча с мужичком постепенно забывалась. Но однажды, бодро шагая после зачета по площади на первой станции Черноморки, Вадим увидел возле телеграфного столба знакомую фигурку в черном пальто и ботинках больших, как у клоунов. Все с той же гримасой, словно подмигивая, старичок держал засаленную шапку и просил милостыню.
- Он! Конечно, он! – сам не зная, чему обрадовался Вадим. - Владимир Иванович, здравствуйте. Узнаете? Выпустили вас…
- Признал. А я тут стою. Так сказать, новое место работы, - устало пошутил он.
На молодого человека уставился одинокий глаз. И тут темное от грязи и загара лицо вечного путника, изнеможденного бездомностью, вдруг приобрело резкие черты. С бессильной злобой он сжал сухонькие кулачки и визгливо прокричал: «Зачем? Зачем ты написал обо мне? Это прочли, меня опознали. Надо мной бомжи смеются. Меня от «Альтфаттера» выгнали».
Он заплакал, согнулся и зашагал прочь.
Больше на этом месте его не видели.