пятница, 13 февраля 2015 г.

Самогон из дюшеса

       

Анатолий Михайленко

                                              Самогон из дюшеса

Берта Моисеевна строчила короткими очередями, сидя за пишущей машинкой «Лиственница». Она была сосредоточена как Анка-пулеметчица в знаменитом фильме братьев Васильевых «Чапаев» и, вероятно, воспринимала каракули моей рукописи, как та белых офицеров, идущих в психическую атаку. Поэтому и не отрывала пальцев от гашетки, то есть от клавиатуры, пытаясь как можно быстрее и лучше справиться со своим «боевым» заданием.
Берта Моисеевна – женщина в возрасте, пенсионер, но по мастерству могла дать фору любой из молодых коллег. Потому что с младых ногтей занималась машинописью в крупных изданиях и печатать могла, как говорится, вслепую. Кроме того, она хорошо знала грамматику и в работе не допускала ошибок, а если они попадались в рукописях, по ходу исправляет их сама.
Выйдя на заслуженный отдых, она вынуждена работать. Ее сын Михаил развелся, а у его бывшей жены осталось двое детей, и Берта Моисеевна, как патриарх рода, считала, что несет за них персональную ответственность. «Нужно помочь внукам встать на ноги», – повторяла озабочено она, отвечая на мои нескромные вопросы.
– Берта Моисеевна, неужели и у евреев случаются разводы?! – удивился я.
– Случаются, Леонид, к сожалению, случаются, – отвечала она. – И самое печальное, что такая беда пришла именно в нашу семью…
Машинистка строчила. А я сидел за столом напротив и смотрел в окно на скучный заводской пейзаж.
  Наконец, Берта Моисеевна, закончив работу, ушла домой. А я продолжал сидеть за столом, не зная, чем себя занять. Хотелось чего-то большого и красивого, а вокруг только одни серые закопченные цеха, штабеля металла, станки, верстаки, портальные краны, ржавые суда у заводских причалов.
И вдруг, когда я уже чуть, было, не озверел от грустных и глупых мыслей, раздался звонок старенького массивного, оставшегося, вероятно, еще со сталинских времен телефонного аппарата.
– Алло, это Леонид? – услышал я глухой голос в трубке.
– Да, – ответил я, не ожидая ничего хорошего от этого звонка.
– Ленчик, это Иван Кузьмич из доково-такелажного, быстро иди в цех, ты нам срочно нужен.
– А что случилось? – спросил я, не имея никакого желания переться, неизвестно куда и зачем?  Тем более, что и шабашить уже было пора.
– Говорю тебе – срочно! Придешь, узнаешь сам, – настаивал Кузьмич.
Собравшись с силами, я поплелся по вызову мимо тех же серых зданий цехов, штабелей металла, железнодорожных путей. Наконец и серое приземистое двухэтажное здание доково - такелажного цеха. Поднялся на второй этаж, зашел в комнату мастеров, где уже собралась теплая компания.
– Иван Кузьмич, что тут у вас случилось?
– О, Ленчик, ты уже здесь! Да вот, взяли на Втором заливном самогонки и решили тебя угостить. Ты такой еще не пробовал…
 – И это называется срочное дело!? – возмутился я. – Бежал к вам так, что чуть сердце из груди не выскочило.
– А скажи я по-другому, ты бы не пришел, –ответил, довольно улыбаясь, старший мастер. – Так что, не стесняйся, проходи, сейчас начнем.
Наконец сели дружно за большой деревянный стол. На нем – какая ни какая, а закусь. Участники нынешней дегустации самогона достали ее из своих «тормозков», прихваченных из дома – обычный «джентльменский» набор: сало, вареные яйца, домашние пирожки, селенные огурчики. А в центре стола – большая трехлитровая бутыль с прозрачной как родниковая вода жидкостью. Она матово светилась в лучах заходящего солнца, проникавших сквозь стекла давно немытых окон.
По традиции право раздачи предоставили старшему из присутствующих – такелажнику Ивану Свидюку. Он принялся за дело со всей серьезностью, аккуратно, чтобы, не дай бог, не проронить ни капли драгоценной жидкости, разлил ее в емкости для питья – в стаканы и эмалированные кружки. Налил и мне в граненный двухсотграммовый стакан. Я настоял, чтобы не больше половины. 
– Ну, вздрогнули, – сказал Кузьмич, окинув присутствующих дерзким взглядом.
– Будем живы – не помрем! – откликнулся неожиданно из дальнего угла обычно молчаливый Марк Шехтер, единственный еврей в нашей компании.
Вместе со всеми и я поднес стакан к губам, ощутив тяжелый приторный запах самогона, напоминавший испарения какой-то эссенции. Но делать было нечего, и я опрокинул ароматную жидкость в рот и, едва не задыхаясь, судорожно глотательными движениями протолкнул ее в горло. И, наконец, почувствовал, как она, обжигая гортань, по пищеводу опускается ниже и проваливается в желудок, не ожидавший от меня такого «подарка». Противнее я еще никогда ничего в жизни не пил! 
– Ну и ядреная, зараза! – произнес кто-то из такелажников на выдохе.
– Ну как, пошла – спросил меня Кузьмич.
– Пошла,– откашливаясь, ответил я. – А из чего самогон-то гнали, у него запах – одуреть!?
– Ленчик! Не прикидывайся дурачком!  – возмутился он. – Ты же знаешь, что сахар отпускают только по талонам и не больше килограмма в одни руки. Поэтому люди и гонят самогон, из чего только не придется, даже из томатной пасты. Но этот – чистейшая карамель. Ты только принюхайся – улавливаешь аромат дюшеса?!
Закусили. И снова выпили. Глаза у всех заблестели, разговор стал раскованнее и откровеннее, как всегда в дружеской компании после выпитого. Говорили о перестройке, о борьбе с пьянством и алкоголизмом, затеянной Горбачевым с Лигачевым, о рыночной экономике и, конечно же, о дефиците продовольственных товаров, которые практически исчезли с прилавков, а те, что еще осталось, отпускают в магазинах исключительно по талонам.
По талонам - горькая,
По талонам - сладкая.
Что же ты наделала,
Голова с заплаткою! –
пропел, как прокукарекал, Марик частушку, посвященную неизвестным автором Михаилу Горбачеву. Эта «заплатка»,  то есть родимое фиолетовые пятно на лобной части головы генсека, и стала причиной того, что к нему как приклеилась обидная, но справедливая поговорка: «Бог шельму метит!»…
  Молчавший до этого бригадир маляров Анатолий Тимченко многозначительно изрек:
 – А мне кажется, что эти «кремлевские мечтатели» снова ставят над нами очередной опыт. Очень у них все хитро и ладно получается: сбережения в сбербанке заморозили, зарплаты понизили, цены пошли в рост…     
– Да плевать мне на их эксперименты или экскременты! – сказал, как выругался, Кузьмич. –  Они с семнадцатого года их проводят и никак не закончат. Просто житья от них нет!
 – Пусть бы они сначала поэкспериментировали на обезьянах, – продолжил мысль электрик Василий Собчак. – А потом уже на людях.
          – А что, обезьян вам не жалко? – не согласился с таким выводом изрядно захмелевший Шехтер.
 – Да они нас давно за обезьян считают, – сказал, разошедшийся не на шутку, Тимченко. – В отделениях милиции камеру для задержанных так и называют – «обезьянник» и бросают туда правых и неправых. А, не дай бог, унюхают запах алкоголя, без разговоров везут в медвытрезвитель. Это же полнейший беспредел!
 – Вот - вот, - поддержал его Собчак,– по вечерам стало опасно в город выходить. По улицам ездят «луноходы», как в тридцатые «черные воронки», и подгребают, всех, кто ни попади.
 – Хорошо еще, что сразу не расстреливают, – грустно пошутил Кузьмич.
 – А знаете, что написал по этому поводу Василий Федоров? – спросил я товарищей.
  – Нет, не знаем! – ответили мои захмелевшие друзья. – А кто это такой, Василий Федорович?
   – Не Федорович, а Федоров, - поправил я и прочитал полюбившиеся мне стихи поэта:  «Скажу, невзирая на лица:/ Маяковский лжет! /Меня моя милиция /– Не бережет!»…
   – Ну и молодец, твой Федорович,– сказал, едва не прослезившись, Тимченко,–прямо за живое задело.
– Самое смешное, что написал он это задолго до перестройки, – заметил я.
– А все - равно,  зато очень тонко подмечено, – ответил он…
   Так мы и сидели в прокуренной комнате мастеров, шутили, спорили и никто из нас представить не мог, что пройдет еще несколько лет, и все мы будем жить уже в другом государстве, что разворуют завод, на котором мы работали, как и многие другие заводы и фабрики. А Марик Шехтер, вероятно, предчувствуя, что эксперимент над нами будет продолжаться еще не один год, смоется из «наших палестин»,  поменяв не только страну проживания, но и континент. И никогда уже нам не сидеть с ним в одной компании, не дегустировать самогон из дюшеса.

Январь-апрель 2013 г.