Пятнадцать 15 Русский

 

Наша активность быстро превратила Конгресс африканских женщин из амбициозного стартапа в опасного игрока. Международные фонды первыми забили тревогу; они увидели в наших программах добровольной репатриации конкурентов, присваивающих гранты.

Затем священнослужители взялись за “оружие”. Влиятельный пастор пятидесятнической церкви, преподобный Кеси, увидев, как сокращается число его паствы, объявил полномасштабную войну Вере. Он публично обвинил ее в тайном распространении культа вуду, который, как утверждалось, был официально запрещен в ЕС.

  Но Вера отказалась идти на компромисс. Вместо этого она атаковала главных геополитических хищников, резко критикуя Китай за истощение ресурсов континента и открыто осуждая Россию за разжигание военных конфликтов в Сахеле и Мали. Мы нажили себе слишком много врагов.

Однажды мы решили сделать небольшой перерыв и отправились к знаменитой голландской плотине Афслёйтдейк. Это была прекрасная суббота. С Северного моря дул устойчивый, пропитанный йодом ветер, а кучевые облака плыли, словно каравеллы, по бледно-голубому небу. Пейзаж словно просился на холст, и я снова пожалел, что не стал художником.

Выехав из Амстердама через    туннель Эй, мы оказались в туристических, почти сказочных Нидерландах.

Дорожное покрытие на трассе А7 было безупречным. По обеим сторонам дороги проносились знакомые ветряные мельницы, аккуратные, похожие на игрушечные домики местных фермеров и зеленые луга, усеянные пасущимися коровами.

По пути мы заехали в Заанстад, чтобы купить настоящий голландский сыр — знаменитая сыроварня Катарины Хоеве находится прямо рядом с городом, где туристы могут бесплатно понаблюдать за процессом сыроварения.

А потом мы продолжили путь. Сегодня за рулём была Вера. Она управляла нашим «Кадиллаком» с лёгкостью и грацией знаменитой французской автогонщицы Мишель Мутон, обгоняя на поворотах тяжёлые грузовики Volvo, Scania, MAN и Mercedes-Benz.

Я вспомнил, как какой-то несчастный директор гонки — вероятно, женоненавистник и дурак — увидел Мишель в её новеньком комбинезоне Antonelli и заявил: «Единственный шлем, который должна носить женщина, — это салонный фен».

«Ну да, конечно, ты лжешь, Леня, как всегда, просто для того, чтобы показаться умным», — тут же саркастически заметил мой Мозг. У него не было рта, но он напрямую синхронизировался с генератором реальности ИИ через свои квантовые каналы. «Тото Рош выпалил эту чушь еще в 1958 году, обращаясь к Марии Терезе де Филиппис. А «Антонелли» — это на самом деле шлем и экипировка молодого итальянца из современной Формулы-1, который ты нашел в интернете!

Однако давай, продолжай выдумывать — Вере нравится беспорядок в твоей голове…»

“Но какая, к черту, разница? Главное, что Мишель в итоге выиграла четыре этапа чемпионата мира по ралли с командой Audi, заняла второе место в сезоне 1982 года, а в 1985 году одержала победу в изнурительной гонке Pikes Peak Hill Climb, помимо множества других побед...” — сказал я, отвечая Брейну.

Когда любишь женщину, видишь в ней только лучшее и всем сердцем принимаешь ее всю без остатка — ее лицо, тело, аромат — как абсолютное совершенство.

Зная, что я терпеть не могу, когда женщина пахнет как ужасный парфюмерный ад, Вера использовала исключительно натуральные очищающие средства: клубничное или мятное мыло, а также гели и кремы, изготовленные исключительно из трав и маточного молочка. Они не источают отвратительных запахов, характерных для химических лабораторий на тех же  заводах, где синтезируют изопрен и зарин.

Более того, все, что Вере нужно было сделать утром, — это умыться чистой холодной водой, и ее лицо мгновенно становилось таким же молодым, как у четырнадцатилетней нимфы.

«О, вот и тяжелая артиллерия летит», — снова беззвучно прожужжал мой мозг, посылая саркастический импульс в высшие сферы. — «Ты упомянул Набокова, смешал резиновый изопрен и боевой зарин в одной бутылке с Chanel... Леня, зарин в чистом виде на самом деле не имеет запаха; любой военный тебе это подтвердит! А что касается четырнадцатилетней нимфетки — будь осторожен на поворотах, а то Вера может просто дернуть руль «Кадиллака», и твоя нимфетка превратится в твою собственную медсестру в травматологическом отделении!»

Тем временем Вера в очередной раз продемонстрировала свое умение складывать и раскладывать пространство, словно домашний ковер. Вместо того чтобы потратить немногим больше часа, мы всего за тридцать минут добрались до знаменитой голландской плотины Афслёйтдейк.

Машина плавно остановилась. Мы ступили на гребень плотины и застыли, завороженные бескрайним пресноводным озером Эйсселмер.

Увидев это величественное сооружение, отвоеванное у бурного, соленого залива, Вера на мгновение потеряла дар речи. Она вспомнила недавний ужин с Лукасом ван Янсоном, капитаном и владельцем амстердамской шхуны-отеля, и их разговор о мужественных людях, которые веками боролись с океаном. Теперь, увидев масштабы этого сооружения своими глазами, она почувствовала еще большее уважение к голландцам.

«Знаешь, Вера, примерно в то же время, когда строили эту плотину, на моей бывшей родине, в Советском Союзе, велся масштабный строительный проект — Беломорско-Балтийский канал», — сказал я, всматриваясь в голубоватую даль. «И этот маршрут длиной в двести двадцать семь километров был построен всего за один год и девять месяцев, если верить официальным данным…»

«Впечатляет», — сказала Вера, удивленная темпами строительства.

— «Да, но справедливости ради, из всей длины канала только сорок восемь километров были созданы искусственно. Остальное состояло из естественных озер и рек».

«Но всё же это монументальный проект, и сроки кажутся невероятно сжатыми».

«Особенно если учесть, что его строили около ста тысяч советских заключенных», — добавил я. — «И практически без использования тяжелой техники».

«Почему именно заключенные?» — нахмурилась Вера.

«Потому что политические заключенные были самой дешевой рабочей силой в СССР», — ответил я.

«Леня, ты говоришь о настоящей дикости!» — возмущенно воскликнула она.

«Это и есть дикость, Вера. Особенно если учесть, что менее чем за два года во время строительства Беломорско-Балтийского канала погибли или умерли от болезней двенадцать тысяч человек», — резко ответил я, приводя официальную статистику. — Вот как дёшево большевики заплатили за свой первый «строительный проект века».

«Ладно, мне надоели эти разговоры», — сказала Вера, и ее раздражение явно нарастало. «В конце концов, мы приехали сюда отдохнуть, а не обсуждать политику. И знаешь, я хочу покататься на лодке по этому озеру».

Остаток пути мы проделали в молчании, раздраженные друг другом. Прибыв в курортный город Маккум, популярное место среди виндсерферов, мы без проблем арендовали небольшой моторный парусник. Однако, прежде чем мы успели отплыть от причала, воздух сотрясся от резкого, неестественного хлопка. Наш подвесной мотор Yamaha мгновенно превратился в груду дымящегося металлолома; с громким треском лопнул такелаж; заклинило рулевое управление. А упавшая мачта, разорвав паруса в клочья, чуть не раздавив нас. Инстинктивно я успел схватить Веру и прикрыть её своим телом. Бывший парусник остановился.

К счастью, мы отделались лишь синяками и сильным испугом, но ледяной ветер, дующий с Северного моря, дал нам пугающе ясное понимание: это не совпадение. Это было предупреждение. Однако мы не стали задерживаться на тонущей лодке в ожидании полиции. Вера лишь крепко зажмурила глаза, снова сжимая пространство, и в тот же миг мы оказались внутри сухого салона нашего «Кадиллака».

«Что ж, по крайней мере в Амстердаме мы посеяли семя сомнения в умах мигрантов и беженцев из Африки», — сказал я, приходя в себя. — «Пусть подумают, пусть сами решат, где сыр вкуснее: на родине или в голландской мышеловке».

Вера молча повернула руль, мягко улыбаясь дороге, которую наш «Кадиллак» пожирал километр за километром.

На улице словно таяло лето. На заправках, где мы останавливались, туристы протискивались мимо нас, обильно напомаженные дезодорантом. И воздух вокруг них превращался в тот самый парфюмерный ад, который способен задушить целый полк.

Я жадно вдохнул воздух и быстро вернулся в машину, уткнувшись носом в плечо Веры — от неё пахло чистой травой, утренней прохладой и мятой. Это было настоящее спасение.

«Ну что ж, Леня, — Вера поправила зеркало заднего вида, и в ее усталом, но решительном взгляде мелькнуло отражение брюссельского хайвея. — “В Брюссель?”

“В Брюссель — так в Брюссель!” — согласился я, понимая, что тихая гавань нам не светит.

Брюссель — это до предела наэлектризованное пространство. Конголезский узел и кроваво-каучуковый король Леопольд II –

 самая уязвимая и болезненная точка Бельгии, думал я, наблюдая, как сосредоточено Вера ведет наш “Кадиллак”.

После вольного, сонного Амстердама с его тайными садами мы попадаем в холодные, серые жернова европейской бюрократии, где колониальное прошлое буквально замуровано в гранит и бронзу. Бельгийская столица лишь притворялась сонной и благополучной. Под глянцевым фасадом евробюрократии бурлили опасные подводные течения. Город превратился в плавильный котел, где сошлись самые полярные силы: грантоеды и паразиты от мультикультуризма, обещающие спасти мир сразу после транша; фанатики новой цифровой веры, уповающие на искусственный интеллект как на панацею от всех бед; и, конечно, призраки прошлого. Здесь ярые монархисты−обожатеи короля Леопольда II — «строителя», превратившего некогда Конго в кровавую личную фабрику рабов, — сталкивались лицом к лицу с конголезскими реваншистами и сторонниками покойного маршала Мобуту, доевшего свою страну до костей. Сверху этот коктейль щедро приправляли левые политики, усердно взращивающие в местных обывателях коллективное чувство вины Запада перед третьим миром.

В воздухе пахло грозой. Достаточно было одной искры — например, попытки снести конный памятник палачу Конго Леопольду II, — чтобы Брюссель захлебнулся в уличной войне между властью и маргиналами. И этот взрыв угрожал не просто имиджу европейской столицы. Он бил прямой наводкой по главному делу жизни Веры Мэйсон. Под угрозой срыва оказался многолетний, титанический проект Конгресса африканских женщин по контролируемому возвращению беженцев из Европы на родину — проект, который должен был стать фундаментом для возрождения истощенного Африканского континента. И такого мы не могли допустить.

«Вперёд, Верочка! Там нас ждут великие дела!» — я мысленно приказал Вере.

Наш “Кадиллак” ворвался в бельгийскую столицу черной молнией и как раз вовремя. Местные экоактивисты и антиколониальные протестующие уже окружили памятник королю Леопольду II, готовясь свергнуть его с постамента под насмешки толпы.

Выехав на Тронную площадь Брюсселя, Вера подрулила прямо к постаменту памятника кровавому королю. Она вышла из машины и ступила на порыжевший от летней жары, но все еще пружинистый, газон. Там уже стояли ораторы, выступая по очереди перед собравшейся толпой. И каждый из ник получал свою долю признания у людей, решивших разломать, стереть с лица землю монумент, ставший причиной позора не только одной страны, но и все западной цивилизации.

Люди от нетерпения переминались с ноги на ногу, сжимая в руках, кто кирку, кто лом, кто просто сжав руки в кулаки. Они ждали сигнала, чтобы выплеснуть свою энергию на разрушение детища скульптора Томаса Викотта.

Последним выступал оратор из числа левых политиков маоистского толка, обрушив весь свой пыл революционера на бронзовую голову короля Леопольда, он уже поднял руку, чтобы дать старт праведному вандализму. И в этот момент вперед стремительно, как героиня с картины “Свобода, ведущая народ” Эжена Делакруа, вышла Вера Муйсон, — ее глаза источали мягкую силу, правая рука с открытой ладонью поднята вверх, левая бретелька платья сползла на плечо, обнажая округлую темно фиолетовую как баклажан грудь.

Остановив классическим жестом толпу от безрассудных действий, она спокойным, но твердым, требующим внимания голосом сказала: “Безумцы, кто затуманил ваши мозги! Кто направил ваши действия на эту бесполезную акцию — разрушить никчемный монумент никчемному правителю!

Отмщения требует не только Конго, отмщения требует вся Африка, от мыса Бен-Секка на севере, до мыса Игольный, на юге континента. И это отмщенье должно выражаться не в разрушении металлических истуканов или символов, олицетворяющих чью-то непомерную гордыню, а в требованиях выплаты репараций и контрибуций за все годы колониального ига.

Казалось, толпа осознала никчемность своего еще несовершенного акта вандализма, некоторые из ее состава, молодые и не очень мужчины, даже побросали на землю орудия, приготовленные для демонтажа памятника, и начали расходиться.

Вдруг группа обкуренных наркотическим зельем молодчиков в порванных джинсах, в кожаных жилетах с металлическим цепями, зажатыми в руках, отделилась от монолитной толпы и пошла на Веру.

Один из вожаков, размахивая над головой цепью, крикнул, “Сионистская шлюха, не мешай свершиться возмездию!”

«Внимание, Ленья! Квантовые радары фиксируют акт вандализма!» — подал мне пронзительный сигнал Брейн. —  «Леопольд, безусловно, был деспотом Конго, но, если они снесут этот исторический памятник, Бельгия потеряет часть своего очарования. Спасите памятник, вы, маргиналы!»

Я не терял ни секунды. Выскочив из «Кадиллака» с тяжелым разводным ключом наготове, я разразился тирадой, смешивая отборные ругательства на ломаном французском и фризском языках, которая мгновенно ошеломила толпу.

Пока они пытались понять, кто этот безумец и почему он защищает их покойного короля на непонятном диалекте, Вера села за руль, резко развернула «Кадиллак», отчего шины завизжали с оглушительным визгом. Эффект неожиданности сработал идеально: активисты в ужасе разбежались, убежденные, что началась российская интервенция Бельгии. Леопольд остался стоять на своем пьедестале, глядя на нас сверху вниз с легким удивлением.

Оставив удивленного Леопольда позади, наш «Кадиллак» выехал на площадь Рояль, где над площадью возвышался конный монумент Годфриду Буйонскому. Легендарный лидер Первого крестового похода застыл в бронзе, его знамя было высоко поднято, словно он все еще призывал западное христианство к походу на Иерусалим.

«Посмотри на него, Леня», — сказала Вера, замедляя ход у мощеной площади. — «Защитник Гроба Господня»! Интересно, что бы он сказал, если бы его бронзовые уши могли слышать современные улицы Брюсселя.

«Через историческое зеркало заднего вида моего разума — то самое, затуманенное, искаженное стекло, в котором я когда-то увидел своих родителей, слушающих, как Папа Урбан II благословляет крестоносцев.

Они посеяли ветер вечного конфликта, разжигая оборонительный джихад, который горел веками. Они искренне верили, что создают мир, где меч белого человека диктует условия существования.

И вот, историческое колесо совершило полный оборот, сгладив их наследие с тихой, демографической точностью.

Потомкам тех, кого убивал Годфрид Буйонский и его товарищи по крестовому походу, не нужен был собственный крестовый поход. Им не нужны были требушеты, тяжелые доспехи или хоть капля пролитой крови. Они просто   собрали вещи, сели на бюджетные рейсы, пересекли Средиземное море и вошли прямо в сердце королевства.

Бронзовый Годфрид застыл на бронзовом коне, его бронзовые глаза безучастно смотрели на шумную, многонациональную толпу внизу. Он отдал свою жизнь на завоевание Востока, совершенно не подозревая, что девять веков спустя Восток просто войдет в его гостиную, подпишет договор аренды и оставит его ни с чем, кроме бесполезного флаг Крестоносцев в бронзовой руке.