Глава 18

 
Оставив Елисейские поля за спиной, Вера вырулила на малознакомую улицу, и вскоре мы оказались в лесопарковой зоне. «Кадиллак» остановился у трехэтажного старинного особняка.
— Это пригород Парижа, сравнительно тихий уголок, — сказала Вера, закинув руки за голову и сладко потянувшись. — Я всегда останавливаюсь в этом особняке, когда бываю в Париже.
— Чудесное место, — согласился я. — Если бы мне предложили выбирать, где жить, я бы остановил свой выбор на этом уголке Франции.
— Да, прекрасное место, кроме того, в левом крыле этого здания располагается парижская штаб-квартира Конгресса африканских женщин, — сказала Вера. — Сейчас мы поднимемся в наш номер, я переоденусь и пойду в офис, надо спланировать наши действия на ближайшую перспективу.
Вера ушла в штаб-квартиру «Конгресса», а я остался один. От нечего делать, скучая, я подошел к книжной полке и взял первую, попавшуюся мне в руки книгу. Это был роман Франсиса Карко «От Монмартра до Латинского квартала». Устроившись с ним на диване, я открыл страницу и тотчас уловил едва заметные вибрации — это Брейн спешил мне на помощь.
— Лёня, ты не знаешь французского языка, давай я тебе помогу, — предложил он. И  стал читать, переводя текст на понятный мне язык:
— «От Монмартра до Латинского квартала, несомненно, далеко. Очень далеко — дальше, может быть, чем думают. Но если такой человек, как я, желает собрать свои воспоминания, то лишь в этих местах он найдет самые богатые и пестрые из них», — прочитал он.
— Интересное заявление, у нас впереди долгая дорога, — сказал я
— Увы, Лёня, у нас мало времени, поэтому я буду читать только избранные места, — заявил Брейн доверительно и продолжил:
— «Как сладко вспоминать. С каким умилением вызываешь из мрака прошедшего для себя самого и для нескольких друзей этот хмель молодости, это упоение и трудом, и радостью в двадцать лет».
— Как это здорово: «Хмель молодости»! — сказал я, вспомнив свои двадцать лет.
Я как раз демобилизовался из армии, вернулся в Одессу и устроился на работу докером в одесский порт. Но, как и всем в этом возрасте, мне хотелось чего-то большего. Однажды я встретил парня, которого знал еще до службы. Он учился в художественном училище и жил в студенческом общежитии. Я периодически приходил к нему в гости и там познакомился с его товарищами, а с некоторыми из них подружился.
Когда я ушел с порта, они предложили мне работу: позировать обнаженным на уроках живописи. Оказалось, что быть натурщиком, сидеть или стоять неподвижно несколько часов в одной позе, пока тебя рисуют или пишут маслом — тяжелая работа. И платили за нее гроши.
— Да, Лёня, «От Монмартра до Латинского квартала» — это книга воспоминаний, — уточнил Брейн. — Франсис Карко пишет о Париже, о своей молодости, о писателях и художниках, которых знал и с которыми дружил.
Я внимательно всматривался в текст, отпечатанный на хорошей мелованной бумаге, пытаясь увидеть между строк тех, о ком писал Франсис. И в этих тщетных попытках увидеть невидимое, мне помогали Брейне, читая текст, и сам автор текста: «Я не мог оторвать глаз от этого грубыми мазками нарисованного светом портрета. Сколько в нем было страстной скорби, сколько напрасного жара, значительности, правды! А между тем — это был не только портрет, но живой портрет во весь рост, от старых стоптанных туфель, в которые был обут Утрилло, от подвязанных бечевкой брюк, сорочки без воротничка, жилета в пятнах, — до волос, которые он часто отбрасывал рукою назад со лба».
— Отличная живопись словом, — сказал я, восхищаясь талантом автора. — Как выпукло, как точно, до мельчайших деталей, он изобразил своего друга Мориса.
Брейн продолжал читать книгу, транслируя мне ее содержание. А когда какие-то фрагменты мне нравились, я просил его прочитать их снова, как, например, этот: «Но и далекий от Монмартра Латинский квартал полон призраками, живыми, смеющимися, всегда имеющими власть вызвать в вашей душе горькое опьянение прошлым. Не будь они призраками, мысль написать эту книгу меня бы ничуть не соблазняла…»
— Мне, Брейн, понравились эти рассуждения Франсиса о призраках, — сказал я, не без грусти.
— Это потому что ты сам водишься с ними как с живыми, — ответил он мне, вероятно, вспомнив о призраке дедушки Степана.
Наконец, вернулась Вера, и мы прекратили чтение.
— Как дела? Как твои парижские коллеги? Намечается что-то новенькое? — спросил я, все еще мысленно и душевно оставаясь где-то между Монмартром и  Латинским кварталом.
— Да, Леня, мои парижские коллеги отлично поработали, — сказала удовлетворенно Вера. — Более того, они готовят мою встречу с африканской диаспорой Парижа. И, знаешь, где она состоится?
— Ума не приложу!
— В лучшем концертном зале Парижа «Олимпия», — заявила, торжествуя, Вера.
Я чуть не свалился с дивана и переспросил, смущаясь:
— Ты это серьезно? В зале, в котором выступают только одни мировые знаменитости?
— А я чем хуже? — спросил она, стоя вполоборота ко мне, сверкнув своим левым янтарным глазом.
— Ты не хуже, Вера, ты лучше всех! Я тобой просто горжусь, милая…
—То-то же!— сказала она и направилась в ванную.
Потом мы сытно пообедали в местном ресторанчике, напоминавшем бистро, где кормили провансальскими блюдами, и пошли отдыхать. После Брюсселя и долгой поездки по дождливому северу Франции хотелось просто побыть в тишине и полежать на чистой, накрахмаленной постели.
Облокотившись на подушку и подперев ладонью подбородок, Вера смотрела, не мигая на меня, словно изучая. В ее глазах цвета темно-коричневого янтаря читались вопрос и удивление.
— Не знаю, Лео, что я в тебе нашла?
— И я, Вирджиния, не знаю, что я нашел в тебе! — ответил я и, бросившись к ней, перевернул ее на спину.
Я стал целовать ее грудь, ареолы шоколадно-бархатного цвета, ее соски, темные и упругие, как бобы какао, плоский, с изящной раковинкой пупка живот…
Она, обхватив мою голову двумя руками, постанывала от удовольствия и повторяла:
— Еще, Лео, еще, Лео, еще…
— Ты назвала меня именем моего брата, Лео. Не значит ли это, что ты разлюбила меня? — спросил я, приблизившись к ее лицу и глядя в ее бездонные негритянские глаза.
— Что ты такое говоришь — разлюбила! Ты и твой однояйцевый брат Лео существуете в одном и том же теле, и это тело нельзя разделить на два. Следовательно, я люблю вас обоих в одном лице. И когда я говорю «Лео», я подразумеваю Леонида, и наоборот: когда я говорю «Леонид», я подразумеваю Лео…
Я промолчал, не пытаясь понять, когда она говорит правда, когда лжет или когда шутит. Трудно, даже невозможно заглянуть в душу женщины.  Мы повалялись еще с полчаса в постели и Вера предложила:
— Давай пойдем, погуляем по Парижу, кто знает,  когда еще нам выпадет такая удача, оказаться вместе в этом городе.
Оставив Кадиллак на стоянке, мы взяли такси.
— Вам куда? — спросил мужчина в черном берете, редком для сегодняшнего Парижа, с шарфом на шее и медицинской маской на лице.
— Куда угодно, только не на Марсово поле, — сказала я.
Мужчина кивнул, его глаза над белой маской приветливо сощурились.
— Хорошо, — ответил он. — Я отвезу вас на Avenue des Champs-Élysées, туда дорога не так перегружена.
Он плавно выкрутил руль, и машина мягко влилась в плотный парижский поток. За окном замелькали серые фасады зданий, украшенные коваными балкончиками и цветами в кадках.
— Сейчас Париж совсем не тот, что раньше. Эти маски, пустые террасы,  — делился своими впечатлениями таксист. — Иногда, кажется, что мы все играем в каком-то странном фильме.
Когда такси проезжало по верхней части Елисейских полей, где сосредоточены флагманские магазины мировых брендов, я увидел знакомую вывеску: «Tiffany & Co.»; и попросил таксиста остановиться. Мы вышли из машины и я тут же, на тротуаре, поцеловал Веру по-французски. И память услужливо перенесла меня назад, в тот странный день, когда нечто подобное уже происходило со мной.
Это было описано в третьей главе моего затянувшегося сна: не успел я тогда выбросить скорлупу от третьего яйца в мусорное ведро, как над шипящей сковородой возникла стереоскопическая самодвижущаяся картина. Главными персонажами той короткометражки были двое: молодой человек и симпатичная темнокожая девушка. Они шли по Avenue des Champs-Élysées в сторону Триумфальной арки и целовались под сенью каштанов. И вот теперь все повторилась в точности до деталей, словно мы из того давнего сна каким-то чудесным образом переместился на то же самое место. И я, и чернокожая девушка снова идем мимо витрины «Tiffany & Co.», и также целуемся, и каштаны Парижа шумят над нашими головами.
— Ты действительно ничего не помнишь? — спросил я Веру.
— Честное слово, ничего! — сказала она.
Я поймал другое такси, и едва мы сели в салон, бросил водителю:
— Площадь Трокадеро…
— Идем, — уверенно сказала Вера, когда мы прибыли на место и стояли в нерешительности у входа в ресторан «Le Café de l'Homme».
Этот ее уверенный, не терпящий возражений тон мгновенно напомнил мне о Нидерландах и озере Эйсселмер, где на нас было совершено покушение. Тогда, среди сырого голландского пейзажа, этот голос спас нам жизнь. Сейчас же он звучал как приглашение в совершенно другую, но не менее опасную игру.
— С террасы этого заведения открывается лучший вид на «Железную леди», — добавила она, успокаивая или подбадривая меня.
Мы сели за свободный столик и заказали Rosé Réserve. Название бледно-желтого вина, пускавшего пузырьки, мне, привыкшему к брют одесского разлива с привычным вкусом углекислого газа, ничего не говорило. Я сделал глоток и посмотрел на Веру. Она поняла меня без слов.
— Не расстраивайся, дорогой, — сказала она.
Я взглянул в ее глаза, но она отвела взгляд, скромно утопив его в бокале с вином. Она хотела, догадался я, назвать меня по имени, но, засомневавшись, какое из двух имен выбрать — Леонид или Лео, — и обратилась ко мне просто «дорогой».
— Дорогой, — продолжила она. — Я понимаю, тебе трудно сразу разобраться в букете Rosé Réserve. Но ты не расстраивайся, я тебе помогу.
Она приподняла бокал, плавно покачав его в руке, так что бледно-желтые пузырьки заплясали в золотом свете Эйфелевой башни. Ее длинные пальцы матово контрастировали с прозрачным хрусталем.
— Понимаешь, Лё... — она едва заметно запнулась, но тут же исправилась, ослепительно улыбнувшись, — это вино не пьют, чтобы заглушить жажду. Прислушайся к первому ощущению. Это не та грубая углекислота, к которой ты привык на черноморском побережье. Сначала идет легкая, почти неуловимая нотка дикой малины и белой смородины. А на самом финише — едва заметный привкус пряных трав, которые растут на каменистых склонах Прованса, и лесного ореха.
Я сделал еще один глоток, пытаясь сквозь привычный скепсис уловить эту самую прованскую малину с привкусом ореха. Вино действительно мягко покалывало язык, но куда больше меня пьянил чистый аромат ее собственного тела с едва уловимым, горьковатым шлейфом той самой африканской самокрутки, которую она выкурила в «Кадиллаке».
— Не люблю я лесные орехи, — сказал я.
И первое, что я увидел, открыв глаза, была массивная Эйфелева башня, издали напоминавшая дебелую деревенскую бабу. Она стояла во весь свой рост, некрасиво раздвинув толстые короткие ноги. А вокруг нее сновали как помешанные сотни туристов; одни штурмовали очереди у лифтов, другие бегали как оглашенные и щелкали фотоаппаратами, делая снимки «на память» на фоне ажурно склепанного железа.
— Ну, ты не прав, Леня, — возмутился Брейн, уловив мои нелицеприятные мысли о «Железной деве». — Детище Гюстава Эйфеля, Мориса Кёхлена и Эмиля Нугье — это символ Парижа и Франции!
 — Произошло это чисто по недоразумению, Брейн, — сказал я. — И согласно законам классической психологии.
— Ты на что намекаешь! — возмутился он, напрягая извилины.
— Если из дня в день, из года в год убеждать людей в том, что какой-то предмет или сооружение, в данном случае, это Эйфелева башня — это гениальное творение, то даже самый тупой и «не просыхающий пьяница и тот согласится с таким утверждение, — сказал я. — В крайнем случае, он сделает это из чувства самосохранения.
— Ну, что же, мой первый эксперимент с распознаванием букета вина не удался, — сказала Вера−Вирджиния. — Попробуем в другой раз.
— А в чем ты пойдешь в «Олимпию» на встречу с африканской диаспорой? — спросил я и критически посмотрел на ее простую кашемировую блузу, джинсы, кроссовки.
— Пойду, как есть, — ответила, не задумываясь, она.
— Нет, Вера, так не пойдет! — возмутился я. — На подиум «Олимпии» ты должна выйти как королева.
— И с бриллиантовой диадемой на голове? — пошутили она.
— Ну, зачем с диадемой! Ты должна подойти к трибуне в скромном платье цвета беж, с глубоким декольте и с разрезом вдоль ноги справа, — сказал я. — Таким большим, чтобы в процессе движения твое бедро, выглядывая в этом разрезе, восхищало мужчин в зале и вызывало зависть у женщин. Кроме того, там будет присутствовать весь дипломатический корпус из стран южнее Сахары. Многие из них высоко ценят красоту женщины.
Вера-Вирджиния удивлённо приподняла свои безупречные чёрные брови. В её глазах, только что затуманенных винным экспериментом, снова вспыхнул тот самый опасный огонёк лидера, который я так хорошо знал.
Она сделала ещё один глоток Rosé Réserve, задумчиво покатала жидкость на языке — на этот раз уже без моих лесных орехов — и поставила бокал на белоснежную скатерть.
— Разрез на бедре, Лёня? — она тихо, бархатно рассмеялась, и этот смех полностью стёр напускную строгость её кашемировой блузы. — Ты хочешь, чтобы послы Конго, Нигерии и Сенегала забыли текст нашего манифеста и думали только о моих ногах? Политическая дипломатия — тонкая штука, но я не думала, что ты предложишь использовать такое... тяжёлое оружие.
— Это не оружие, Вера. Это законы всё той же классической психологии, — парировал я, кивнув в сторону сияющей башни. — Если старая Европа привыкла видеть в Африке только просителя в скромных одеждах, ты должна сломать этот стереотип в первую же секунду. Твой вид должен кричать о силе, свободе и роскоши. А бежевый цвет идеально подчеркнёт твою тёмную кожу.
Вера на секунду отвела взгляд, всматриваясь сквозь стекло террасы на суетящихся внизу туристов, а затем снова посмотрела на меня. На её губах блуждала загадочная улыбка домохозяйки, которая прямо сейчас мысленно сворачивала пространство парижских модных бутиков Вандомской площади.
— Знаешь... а в твоих словах есть рациональное зерно, — медленно произнесла она, протягивая руку и слегка касаясь моих пальцев. — Брижит Макрон наверняка выберет что-то ультра-строгое от Louis Vuitton или Chanel. На её фоне беж с дерзким разрезом будет выглядеть как открытый вызов. Ладно, Леонид. Убедил. Но учти: если завтра на подиуме «Олимпии» кто-то из дипломатов потеряет дар речи и сорвёт подписание соглашений по кобальту — виноват в этом будешь исключительно ты.
Я улыбнулся и крепче сжал её тёплую ладонь. Ночной Париж за окном продолжал жить своей суетливой ковидной жизнью, но здесь, на высоте Трокадеро, наш план штурма «Олимпии» только что обрёл свою идеальную, соблазнительную форму.
— Да, Брейн, надо купить Вере платье, — уверенно произнёс я, глядя на её кашемировую блузу и мысленно примеряя на неё образ будущей королевы «Олимпии». — Скромное, но элегантное, подчеркивающее ее дикую африканскую красоту...
Вера лукаво прищурилась, и в её глазах цвета темно-коричневого янтаря промелькнуло то самое выражение, с которым она за секунду сжимала километры трассы Брюссель — Париж.
— Купить платье в Париже в одиннадцать часов вечера, да ещё и во время ковидного комендантского часа? — она тихо рассмеялась, делая последний глоток Rosé Réserve. — Лёня, ты либо сумасшедший, либо слишком веришь в мои пространственные фокусы. Все бутики на Вандомской площади и авеню Монтень наглухо закрыты, а жандармы на мопедах только и ждут нарушителей. — О, мадемуазель Мейсон, вы недооцениваете ресурсы, скрытые в цифровом поле этой стареющей империи, — внезапно ожил в моей голове Брейн, заставив меня слегка вздрогнуть. — Если розничная торговля Франции спит под замком санитарных протоколов, то закрытые шоурумы высокой моды для особых клиентов работают круглосуточно. Леонид, обратите внимание на навигатор. В трёх кварталах отсюда, на рю де Фабур Сент-Оноре, прямо сейчас горит свет в закрытом ателье одного известного ливанского кутюрье. Его вечерние коллекции — это как раз то, что вы описали: шёлк, безупречный крой и первобытная роскошь. Я уже отправил им зашифрованный запрос от имени Парижского филиала Конгресса африканских женщин. Нас ждут.
Я бросил на стол несколько купюр, щедро перекрывающих счёт за недопитое вино и «лесные орехи», и поднялся, помогая Вере выйти из-за стола.
Когда мы спустились к парковке, наш монументальный «Кадиллак» встретил нас глухим, надёжным урчанием заведённого мотора. Дед Степан, соткавшийся в полумраке заднего сиденья, одобрительно крякнул и поправил пилотку, как только мы захлопнули тяжёлые двери:
— И то верно, Лёня. Бабе на парад в треухе и галифе нельзя. Девка у тебя видная, под стать кавалерии. Одень её так, чтоб у этих французских министров челюсти поотпадали. Машина плавно сорвалась с места, разрезая пустые, залитые неоновым светом и июльским дождём улицы Парижа.

 

 

    Глава 18

 
Оставив Елисейские поля за спиной, Вера вырулила на малознакомую улицу, и вскоре мы оказались в лесопарковой зоне. «Кадиллак» остановился у трехэтажного старинного особняка.
— Это пригород Парижа, сравнительно тихий уголок, — сказала Вера, закинув руки за голову и сладко потянувшись. — Я всегда останавливаюсь в этом особняке, когда бываю в Париже.
— Чудесное место, — согласился я. — Если бы мне предложили выбирать, где жить, я бы остановил свой выбор на этом уголке Франции.
— Да, прекрасное место, кроме того, в левом крыле этого здания располагается парижская штаб-квартира Конгресса африканских женщин, — сказала Вера. — Сейчас мы поднимемся в наш номер, я переоденусь и пойду в офис, надо спланировать наши действия на ближайшую перспективу.
Вера ушла в штаб-квартиру «Конгресса», а я остался один. От нечего делать, скучая, я подошел к книжной полке и взял первую, попавшуюся мне в руки книгу. Это был роман Франсиса Карко «От Монмартра до Латинского квартала». Устроившись с ним на диване, я открыл страницу и тотчас уловил едва заметные вибрации — это Брейн спешил мне на помощь.
— Лёня, ты не знаешь французского языка, давай я тебе помогу, — предложил он. И  стал читать, переводя текст на понятный мне язык:
— «От Монмартра до Латинского квартала, несомненно, далеко. Очень далеко — дальше, может быть, чем думают. Но если такой человек, как я, желает собрать свои воспоминания, то лишь в этих местах он найдет самые богатые и пестрые из них», — прочитал он.
— Интересное заявление, у нас впереди долгая дорога, — сказал я
— Увы, Лёня, у нас мало времени, поэтому я буду читать только избранные места, — заявил Брейн доверительно и продолжил:
— «Как сладко вспоминать. С каким умилением вызываешь из мрака прошедшего для себя самого и для нескольких друзей этот хмель молодости, это упоение и трудом, и радостью в двадцать лет».
— Как это здорово: «Хмель молодости»! — сказал я, вспомнив свои двадцать лет.
Я как раз демобилизовался из армии, вернулся в Одессу и устроился на работу докером в одесский порт. Но, как и всем в этом возрасте, мне хотелось чего-то большего. Однажды я встретил парня, которого знал еще до службы. Он учился в художественном училище и жил в студенческом общежитии. Я периодически приходил к нему в гости и там познакомился с его товарищами, а с некоторыми из них подружился.
Когда я ушел с порта, они предложили мне работу: позировать обнаженным на уроках живописи. Оказалось, что быть натурщиком, сидеть или стоять неподвижно несколько часов в одной позе, пока тебя рисуют или пишут маслом — тяжелая работа. И платили за нее гроши.
— Да, Лёня, «От Монмартра до Латинского квартала» — это книга воспоминаний, — уточнил Брейн. — Франсис Карко пишет о Париже, о своей молодости, о писателях и художниках, которых знал и с которыми дружил.
Я внимательно всматривался в текст, отпечатанный на хорошей мелованной бумаге, пытаясь увидеть между строк тех, о ком писал Франсис. И в этих тщетных попытках увидеть невидимое, мне помогали Брейне, читая текст, и сам автор текста: «Я не мог оторвать глаз от этого грубыми мазками нарисованного светом портрета. Сколько в нем было страстной скорби, сколько напрасного жара, значительности, правды! А между тем — это был не только портрет, но живой портрет во весь рост, от старых стоптанных туфель, в которые был обут Утрилло, от подвязанных бечевкой брюк, сорочки без воротничка, жилета в пятнах, — до волос, которые он часто отбрасывал рукою назад со лба».
— Отличная живопись словом, — сказал я, восхищаясь талантом автора. — Как выпукло, как точно, до мельчайших деталей, он изобразил своего друга Мориса.
Брейн продолжал читать книгу, транслируя мне ее содержание. А когда какие-то фрагменты мне нравились, я просил его прочитать их снова, как, например, этот: «Но и далекий от Монмартра Латинский квартал полон призраками, живыми, смеющимися, всегда имеющими власть вызвать в вашей душе горькое опьянение прошлым. Не будь они призраками, мысль написать эту книгу меня бы ничуть не соблазняла…»
— Мне, Брейн, понравились эти рассуждения Франсиса о призраках, — сказал я, не без грусти.
— Это потому что ты сам водишься с ними как с живыми, — ответил он мне, вероятно, вспомнив о призраке дедушки Степана.
Наконец, вернулась Вера, и мы прекратили чтение.
— Как дела? Как твои парижские коллеги? Намечается что-то новенькое? — спросил я, все еще мысленно и душевно оставаясь где-то между Монмартром и  Латинским кварталом.
— Да, Леня, мои парижские коллеги отлично поработали, — сказала удовлетворенно Вера. — Более того, они готовят мою встречу с африканской диаспорой Парижа. И, знаешь, где она состоится?
— Ума не приложу!
— В лучшем концертном зале Парижа «Олимпия», — заявила, торжествуя, Вера.
Я чуть не свалился с дивана и переспросил, смущаясь:
— Ты это серьезно? В зале, в котором выступают только одни мировые знаменитости?
— А я чем хуже? — спросил она, стоя вполоборота ко мне, сверкнув своим левым янтарным глазом.
— Ты не хуже, Вера, ты лучше всех! Я тобой просто горжусь, милая…
—То-то же!— сказала она и направилась в ванную.
Потом мы сытно пообедали в местном ресторанчике, напоминавшем бистро, где кормили провансальскими блюдами, и пошли отдыхать. После Брюсселя и долгой поездки по дождливому северу Франции хотелось просто побыть в тишине и полежать на чистой, накрахмаленной постели.
Облокотившись на подушку и подперев ладонью подбородок, Вера смотрела, не мигая на меня, словно изучая. В ее глазах цвета темно-коричневого янтаря читались вопрос и удивление.
— Не знаю, Лео, что я в тебе нашла?
— И я, Вирджиния, не знаю, что я нашел в тебе! — ответил я и, бросившись к ней, перевернул ее на спину.
Я стал целовать ее грудь, ареолы шоколадно-бархатного цвета, ее соски, темные и упругие, как бобы какао, плоский, с изящной раковинкой пупка живот…
Она, обхватив мою голову двумя руками, постанывала от удовольствия и повторяла:
— Еще, Лео, еще, Лео, еще…
— Ты назвала меня именем моего брата, Лео. Не значит ли это, что ты разлюбила меня? — спросил я, приблизившись к ее лицу и глядя в ее бездонные негритянские глаза.
— Что ты такое говоришь — разлюбила! Ты и твой однояйцевый брат Лео существуете в одном и том же теле, и это тело нельзя разделить на два. Следовательно, я люблю вас обоих в одном лице. И когда я говорю «Лео», я подразумеваю Леонида, и наоборот: когда я говорю «Леонид», я подразумеваю Лео…
Я промолчал, не пытаясь понять, когда она говорит правда, когда лжет или когда шутит. Трудно, даже невозможно заглянуть в душу женщины.  Мы повалялись еще с полчаса в постели и Вера предложила:
— Давай пойдем, погуляем по Парижу, кто знает,  когда еще нам выпадет такая удача, оказаться вместе в этом городе.
Оставив Кадиллак на стоянке, мы взяли такси.
— Вам куда? — спросил мужчина в черном берете, редком для сегодняшнего Парижа, с шарфом на шее и медицинской маской на лице.
— Куда угодно, только не на Марсово поле, — сказала я.
Мужчина кивнул, его глаза над белой маской приветливо сощурились.
— Хорошо, — ответил он. — Я отвезу вас на Avenue des Champs-Élysées, туда дорога не так перегружена.
Он плавно выкрутил руль, и машина мягко влилась в плотный парижский поток. За окном замелькали серые фасады зданий, украшенные коваными балкончиками и цветами в кадках.
— Сейчас Париж совсем не тот, что раньше. Эти маски, пустые террасы,  — делился своими впечатлениями таксист. — Иногда, кажется, что мы все играем в каком-то странном фильме.
Когда такси проезжало по верхней части Елисейских полей, где сосредоточены флагманские магазины мировых брендов, я увидел знакомую вывеску: «Tiffany & Co.»; и попросил таксиста остановиться. Мы вышли из машины и я тут же, на тротуаре, поцеловал Веру по-французски. И память услужливо перенесла меня назад, в тот странный день, когда нечто подобное уже происходило со мной.
Это было описано в третьей главе моего затянувшегося сна: не успел я тогда выбросить скорлупу от третьего яйца в мусорное ведро, как над шипящей сковородой возникла стереоскопическая самодвижущаяся картина. Главными персонажами той короткометражки были двое: молодой человек и симпатичная темнокожая девушка. Они шли по Avenue des Champs-Élysées в сторону Триумфальной арки и целовались под сенью каштанов. И вот теперь все повторилась в точности до деталей, словно мы из того давнего сна каким-то чудесным образом переместился на то же самое место. И я, и чернокожая девушка снова идем мимо витрины «Tiffany & Co.», и также целуемся, и каштаны Парижа шумят над нашими головами.
— Ты действительно ничего не помнишь? — спросил я Веру.
— Честное слово, ничего! — сказала она.
Я поймал другое такси, и едва мы сели в салон, бросил водителю:
— Площадь Трокадеро…
— Идем, — уверенно сказала Вера, когда мы прибыли на место и стояли в нерешительности у входа в ресторан «Le Café de l'Homme».
Этот ее уверенный, не терпящий возражений тон мгновенно напомнил мне о Нидерландах и озере Эйсселмер, где на нас было совершено покушение. Тогда, среди сырого голландского пейзажа, этот голос спас нам жизнь. Сейчас же он звучал как приглашение в совершенно другую, но не менее опасную игру.
— С террасы этого заведения открывается лучший вид на «Железную леди», — добавила она, успокаивая или подбадривая меня.
Мы сели за свободный столик и заказали Rosé Réserve. Название бледно-желтого вина, пускавшего пузырьки, мне, привыкшему к брют одесского разлива с привычным вкусом углекислого газа, ничего не говорило. Я сделал глоток и посмотрел на Веру. Она поняла меня без слов.
— Не расстраивайся, дорогой, — сказала она.
Я взглянул в ее глаза, но она отвела взгляд, скромно утопив его в бокале с вином. Она хотела, догадался я, назвать меня по имени, но, засомневавшись, какое из двух имен выбрать — Леонид или Лео, — и обратилась ко мне просто «дорогой».
— Дорогой, — продолжила она. — Я понимаю, тебе трудно сразу разобраться в букете Rosé Réserve. Но ты не расстраивайся, я тебе помогу.
Она приподняла бокал, плавно покачав его в руке, так что бледно-желтые пузырьки заплясали в золотом свете Эйфелевой башни. Ее длинные пальцы матово контрастировали с прозрачным хрусталем.
— Понимаешь, Лё... — она едва заметно запнулась, но тут же исправилась, ослепительно улыбнувшись, — это вино не пьют, чтобы заглушить жажду. Прислушайся к первому ощущению. Это не та грубая углекислота, к которой ты привык на черноморском побережье. Сначала идет легкая, почти неуловимая нотка дикой малины и белой смородины. А на самом финише — едва заметный привкус пряных трав, которые растут на каменистых склонах Прованса, и лесного ореха.
Я сделал еще один глоток, пытаясь сквозь привычный скепсис уловить эту самую прованскую малину с привкусом ореха. Вино действительно мягко покалывало язык, но куда больше меня пьянил чистый аромат ее собственного тела с едва уловимым, горьковатым шлейфом той самой африканской самокрутки, которую она выкурила в «Кадиллаке».
— Не люблю я лесные орехи, — сказал я.
И первое, что я увидел, открыв глаза, была массивная Эйфелева башня, издали напоминавшая дебелую деревенскую бабу. Она стояла во весь свой рост, некрасиво раздвинув толстые короткие ноги. А вокруг нее сновали как помешанные сотни туристов; одни штурмовали очереди у лифтов, другие бегали как оглашенные и щелкали фотоаппаратами, делая снимки «на память» на фоне ажурно склепанного железа.
— Ну, ты не прав, Леня, — возмутился Брейн, уловив мои нелицеприятные мысли о «Железной деве». — Детище Гюстава Эйфеля, Мориса Кёхлена и Эмиля Нугье — это символ Парижа и Франции!
 — Произошло это чисто по недоразумению, Брейн, — сказал я. — И согласно законам классической психологии.
— Ты на что намекаешь! — возмутился он, напрягая извилины.
— Если из дня в день, из года в год убеждать людей в том, что какой-то предмет или сооружение, в данном случае, это Эйфелева башня — это гениальное творение, то даже самый тупой и «не просыхающий пьяница и тот согласится с таким утверждение, — сказал я. — В крайнем случае, он сделает это из чувства самосохранения.
— Ну, что же, мой первый эксперимент с распознаванием букета вина не удался, — сказала Вера−Вирджиния. — Попробуем в другой раз.
— А в чем ты пойдешь в «Олимпию» на встречу с африканской диаспорой? — спросил я и критически посмотрел на ее простую кашемировую блузу, джинсы, кроссовки.
— Пойду, как есть, — ответила, не задумываясь, она.
— Нет, Вера, так не пойдет! — возмутился я. — На подиум «Олимпии» ты должна выйти как королева.
— И с бриллиантовой диадемой на голове? — пошутили она.
— Ну, зачем с диадемой! Ты должна подойти к трибуне в скромном платье цвета беж, с глубоким декольте и с разрезом вдоль ноги справа, — сказал я. — Таким большим, чтобы в процессе движения твое бедро, выглядывая в этом разрезе, восхищало мужчин в зале и вызывало зависть у женщин. Кроме того, там будет присутствовать весь дипломатический корпус из стран южнее Сахары. Многие из них высоко ценят красоту женщины.
Вера-Вирджиния удивлённо приподняла свои безупречные чёрные брови. В её глазах, только что затуманенных винным экспериментом, снова вспыхнул тот самый опасный огонёк лидера, который я так хорошо знал.
Она сделала ещё один глоток Rosé Réserve, задумчиво покатала жидкость на языке — на этот раз уже без моих лесных орехов — и поставила бокал на белоснежную скатерть.
— Разрез на бедре, Лёня? — она тихо, бархатно рассмеялась, и этот смех полностью стёр напускную строгость её кашемировой блузы. — Ты хочешь, чтобы послы Конго, Нигерии и Сенегала забыли текст нашего манифеста и думали только о моих ногах? Политическая дипломатия — тонкая штука, но я не думала, что ты предложишь использовать такое... тяжёлое оружие.
— Это не оружие, Вера. Это законы всё той же классической психологии, — парировал я, кивнув в сторону сияющей башни. — Если старая Европа привыкла видеть в Африке только просителя в скромных одеждах, ты должна сломать этот стереотип в первую же секунду. Твой вид должен кричать о силе, свободе и роскоши. А бежевый цвет идеально подчеркнёт твою тёмную кожу.
Вера на секунду отвела взгляд, всматриваясь сквозь стекло террасы на суетящихся внизу туристов, а затем снова посмотрела на меня. На её губах блуждала загадочная улыбка домохозяйки, которая прямо сейчас мысленно сворачивала пространство парижских модных бутиков Вандомской площади.
— Знаешь... а в твоих словах есть рациональное зерно, — медленно произнесла она, протягивая руку и слегка касаясь моих пальцев. — Брижит Макрон наверняка выберет что-то ультра-строгое от Louis Vuitton или Chanel. На её фоне беж с дерзким разрезом будет выглядеть как открытый вызов. Ладно, Леонид. Убедил. Но учти: если завтра на подиуме «Олимпии» кто-то из дипломатов потеряет дар речи и сорвёт подписание соглашений по кобальту — виноват в этом будешь исключительно ты.
Я улыбнулся и крепче сжал её тёплую ладонь. Ночной Париж за окном продолжал жить своей суетливой ковидной жизнью, но здесь, на высоте Трокадеро, наш план штурма «Олимпии» только что обрёл свою идеальную, соблазнительную форму.
— Да, Брейн, надо купить Вере платье, — уверенно произнёс я, глядя на её кашемировую блузу и мысленно примеряя на неё образ будущей королевы «Олимпии». — Скромное, но элегантное, подчеркивающее ее дикую африканскую красоту...
Вера лукаво прищурилась, и в её глазах цвета темно-коричневого янтаря промелькнуло то самое выражение, с которым она за секунду сжимала километры трассы Брюссель — Париж.
— Купить платье в Париже в одиннадцать часов вечера, да ещё и во время ковидного комендантского часа? — она тихо рассмеялась, делая последний глоток Rosé Réserve. — Лёня, ты либо сумасшедший, либо слишком веришь в мои пространственные фокусы. Все бутики на Вандомской площади и авеню Монтень наглухо закрыты, а жандармы на мопедах только и ждут нарушителей. — О, мадемуазель Мейсон, вы недооцениваете ресурсы, скрытые в цифровом поле этой стареющей империи, — внезапно ожил в моей голове Брейн, заставив меня слегка вздрогнуть. — Если розничная торговля Франции спит под замком санитарных протоколов, то закрытые шоурумы высокой моды для особых клиентов работают круглосуточно. Леонид, обратите внимание на навигатор. В трёх кварталах отсюда, на рю де Фабур Сент-Оноре, прямо сейчас горит свет в закрытом ателье одного известного ливанского кутюрье. Его вечерние коллекции — это как раз то, что вы описали: шёлк, безупречный крой и первобытная роскошь. Я уже отправил им зашифрованный запрос от имени Парижского филиала Конгресса африканских женщин. Нас ждут.
Я бросил на стол несколько купюр, щедро перекрывающих счёт за недопитое вино и «лесные орехи», и поднялся, помогая Вере выйти из-за стола.
Когда мы спустились к парковке, наш монументальный «Кадиллак» встретил нас глухим, надёжным урчанием заведённого мотора. Дед Степан, соткавшийся в полумраке заднего сиденья, одобрительно крякнул и поправил пилотку, как только мы захлопнули тяжёлые двери:
— И то верно, Лёня. Бабе на парад в треухе и галифе нельзя. Девка у тебя видная, под стать кавалерии. Одень её так, чтоб у этих французских министров челюсти поотпадали. Машина плавно сорвалась с места, разрезая пустые, залитые неоновым светом и июльским дождём улицы Парижа.

 

 

    Глава 18

 
Оставив Елисейские поля за спиной, Вера вырулила на малознакомую улицу, и вскоре мы оказались в лесопарковой зоне. «Кадиллак» остановился у трехэтажного старинного особняка.
— Это пригород Парижа, сравнительно тихий уголок, — сказала Вера, закинув руки за голову и сладко потянувшись. — Я всегда останавливаюсь в этом особняке, когда бываю в Париже.
— Чудесное место, — согласился я. — Если бы мне предложили выбирать, где жить, я бы остановил свой выбор на этом уголке Франции.
— Да, прекрасное место, кроме того, в левом крыле этого здания располагается парижская штаб-квартира Конгресса африканских женщин, — сказала Вера. — Сейчас мы поднимемся в наш номер, я переоденусь и пойду в офис, надо спланировать наши действия на ближайшую перспективу.
Вера ушла в штаб-квартиру «Конгресса», а я остался один. От нечего делать, скучая, я подошел к книжной полке и взял первую, попавшуюся мне в руки книгу. Это был роман Франсиса Карко «От Монмартра до Латинского квартала». Устроившись с ним на диване, я открыл страницу и тотчас уловил едва заметные вибрации — это Брейн спешил мне на помощь.
— Лёня, ты не знаешь французского языка, давай я тебе помогу, — предложил он. И  стал читать, переводя текст на понятный мне язык:
— «От Монмартра до Латинского квартала, несомненно, далеко. Очень далеко — дальше, может быть, чем думают. Но если такой человек, как я, желает собрать свои воспоминания, то лишь в этих местах он найдет самые богатые и пестрые из них», — прочитал он.
— Интересное заявление, у нас впереди долгая дорога, — сказал я
— Увы, Лёня, у нас мало времени, поэтому я буду читать только избранные места, — заявил Брейн доверительно и продолжил:
— «Как сладко вспоминать. С каким умилением вызываешь из мрака прошедшего для себя самого и для нескольких друзей этот хмель молодости, это упоение и трудом, и радостью в двадцать лет».
— Как это здорово: «Хмель молодости»! — сказал я, вспомнив свои двадцать лет.
Я как раз демобилизовался из армии, вернулся в Одессу и устроился на работу докером в одесский порт. Но, как и всем в этом возрасте, мне хотелось чего-то большего. Однажды я встретил парня, которого знал еще до службы. Он учился в художественном училище и жил в студенческом общежитии. Я периодически приходил к нему в гости и там познакомился с его товарищами, а с некоторыми из них подружился.
Когда я ушел с порта, они предложили мне работу: позировать обнаженным на уроках живописи. Оказалось, что быть натурщиком, сидеть или стоять неподвижно несколько часов в одной позе, пока тебя рисуют или пишут маслом — тяжелая работа. И платили за нее гроши.
— Да, Лёня, «От Монмартра до Латинского квартала» — это книга воспоминаний, — уточнил Брейн. — Франсис Карко пишет о Париже, о своей молодости, о писателях и художниках, которых знал и с которыми дружил.
Я внимательно всматривался в текст, отпечатанный на хорошей мелованной бумаге, пытаясь увидеть между строк тех, о ком писал Франсис. И в этих тщетных попытках увидеть невидимое, мне помогали Брейне, читая текст, и сам автор текста: «Я не мог оторвать глаз от этого грубыми мазками нарисованного светом портрета. Сколько в нем было страстной скорби, сколько напрасного жара, значительности, правды! А между тем — это был не только портрет, но живой портрет во весь рост, от старых стоптанных туфель, в которые был обут Утрилло, от подвязанных бечевкой брюк, сорочки без воротничка, жилета в пятнах, — до волос, которые он часто отбрасывал рукою назад со лба».
— Отличная живопись словом, — сказал я, восхищаясь талантом автора. — Как выпукло, как точно, до мельчайших деталей, он изобразил своего друга Мориса.
Брейн продолжал читать книгу, транслируя мне ее содержание. А когда какие-то фрагменты мне нравились, я просил его прочитать их снова, как, например, этот: «Но и далекий от Монмартра Латинский квартал полон призраками, живыми, смеющимися, всегда имеющими власть вызвать в вашей душе горькое опьянение прошлым. Не будь они призраками, мысль написать эту книгу меня бы ничуть не соблазняла…»
— Мне, Брейн, понравились эти рассуждения Франсиса о призраках, — сказал я, не без грусти.
— Это потому что ты сам водишься с ними как с живыми, — ответил он мне, вероятно, вспомнив о призраке дедушки Степана.
Наконец, вернулась Вера, и мы прекратили чтение.
— Как дела? Как твои парижские коллеги? Намечается что-то новенькое? — спросил я, все еще мысленно и душевно оставаясь где-то между Монмартром и  Латинским кварталом.
— Да, Леня, мои парижские коллеги отлично поработали, — сказала удовлетворенно Вера. — Более того, они готовят мою встречу с африканской диаспорой Парижа. И, знаешь, где она состоится?
— Ума не приложу!
— В лучшем концертном зале Парижа «Олимпия», — заявила, торжествуя, Вера.
Я чуть не свалился с дивана и переспросил, смущаясь:
— Ты это серьезно? В зале, в котором выступают только одни мировые знаменитости?
— А я чем хуже? — спросил она, стоя вполоборота ко мне, сверкнув своим левым янтарным глазом.
— Ты не хуже, Вера, ты лучше всех! Я тобой просто горжусь, милая…
—То-то же!— сказала она и направилась в ванную.
Потом мы сытно пообедали в местном ресторанчике, напоминавшем бистро, где кормили провансальскими блюдами, и пошли отдыхать. После Брюсселя и долгой поездки по дождливому северу Франции хотелось просто побыть в тишине и полежать на чистой, накрахмаленной постели.
Облокотившись на подушку и подперев ладонью подбородок, Вера смотрела, не мигая на меня, словно изучая. В ее глазах цвета темно-коричневого янтаря читались вопрос и удивление.
— Не знаю, Лео, что я в тебе нашла?
— И я, Вирджиния, не знаю, что я нашел в тебе! — ответил я и, бросившись к ней, перевернул ее на спину.
Я стал целовать ее грудь, ареолы шоколадно-бархатного цвета, ее соски, темные и упругие, как бобы какао, плоский, с изящной раковинкой пупка живот…
Она, обхватив мою голову двумя руками, постанывала от удовольствия и повторяла:
— Еще, Лео, еще, Лео, еще…
— Ты назвала меня именем моего брата, Лео. Не значит ли это, что ты разлюбила меня? — спросил я, приблизившись к ее лицу и глядя в ее бездонные негритянские глаза.
— Что ты такое говоришь — разлюбила! Ты и твой однояйцевый брат Лео существуете в одном и том же теле, и это тело нельзя разделить на два. Следовательно, я люблю вас обоих в одном лице. И когда я говорю «Лео», я подразумеваю Леонида, и наоборот: когда я говорю «Леонид», я подразумеваю Лео…
Я промолчал, не пытаясь понять, когда она говорит правда, когда лжет или когда шутит. Трудно, даже невозможно заглянуть в душу женщины.  Мы повалялись еще с полчаса в постели и Вера предложила:
— Давай пойдем, погуляем по Парижу, кто знает,  когда еще нам выпадет такая удача, оказаться вместе в этом городе.
Оставив Кадиллак на стоянке, мы взяли такси.
— Вам куда? — спросил мужчина в черном берете, редком для сегодняшнего Парижа, с шарфом на шее и медицинской маской на лице.
— Куда угодно, только не на Марсово поле, — сказала я.
Мужчина кивнул, его глаза над белой маской приветливо сощурились.
— Хорошо, — ответил он. — Я отвезу вас на Avenue des Champs-Élysées, туда дорога не так перегружена.
Он плавно выкрутил руль, и машина мягко влилась в плотный парижский поток. За окном замелькали серые фасады зданий, украшенные коваными балкончиками и цветами в кадках.
— Сейчас Париж совсем не тот, что раньше. Эти маски, пустые террасы,  — делился своими впечатлениями таксист. — Иногда, кажется, что мы все играем в каком-то странном фильме.
Когда такси проезжало по верхней части Елисейских полей, где сосредоточены флагманские магазины мировых брендов, я увидел знакомую вывеску: «Tiffany & Co.»; и попросил таксиста остановиться. Мы вышли из машины и я тут же, на тротуаре, поцеловал Веру по-французски. И память услужливо перенесла меня назад, в тот странный день, когда нечто подобное уже происходило со мной.
Это было описано в третьей главе моего затянувшегося сна: не успел я тогда выбросить скорлупу от третьего яйца в мусорное ведро, как над шипящей сковородой возникла стереоскопическая самодвижущаяся картина. Главными персонажами той короткометражки были двое: молодой человек и симпатичная темнокожая девушка. Они шли по Avenue des Champs-Élysées в сторону Триумфальной арки и целовались под сенью каштанов. И вот теперь все повторилась в точности до деталей, словно мы из того давнего сна каким-то чудесным образом переместился на то же самое место. И я, и чернокожая девушка снова идем мимо витрины «Tiffany & Co.», и также целуемся, и каштаны Парижа шумят над нашими головами.
— Ты действительно ничего не помнишь? — спросил я Веру.
— Честное слово, ничего! — сказала она.
Я поймал другое такси, и едва мы сели в салон, бросил водителю:
— Площадь Трокадеро…
— Идем, — уверенно сказала Вера, когда мы прибыли на место и стояли в нерешительности у входа в ресторан «Le Café de l'Homme».
Этот ее уверенный, не терпящий возражений тон мгновенно напомнил мне о Нидерландах и озере Эйсселмер, где на нас было совершено покушение. Тогда, среди сырого голландского пейзажа, этот голос спас нам жизнь. Сейчас же он звучал как приглашение в совершенно другую, но не менее опасную игру.
— С террасы этого заведения открывается лучший вид на «Железную леди», — добавила она, успокаивая или подбадривая меня.
Мы сели за свободный столик и заказали Rosé Réserve. Название бледно-желтого вина, пускавшего пузырьки, мне, привыкшему к брют одесского разлива с привычным вкусом углекислого газа, ничего не говорило. Я сделал глоток и посмотрел на Веру. Она поняла меня без слов.
— Не расстраивайся, дорогой, — сказала она.
Я взглянул в ее глаза, но она отвела взгляд, скромно утопив его в бокале с вином. Она хотела, догадался я, назвать меня по имени, но, засомневавшись, какое из двух имен выбрать — Леонид или Лео, — и обратилась ко мне просто «дорогой».
— Дорогой, — продолжила она. — Я понимаю, тебе трудно сразу разобраться в букете Rosé Réserve. Но ты не расстраивайся, я тебе помогу.
Она приподняла бокал, плавно покачав его в руке, так что бледно-желтые пузырьки заплясали в золотом свете Эйфелевой башни. Ее длинные пальцы матово контрастировали с прозрачным хрусталем.
— Понимаешь, Лё... — она едва заметно запнулась, но тут же исправилась, ослепительно улыбнувшись, — это вино не пьют, чтобы заглушить жажду. Прислушайся к первому ощущению. Это не та грубая углекислота, к которой ты привык на черноморском побережье. Сначала идет легкая, почти неуловимая нотка дикой малины и белой смородины. А на самом финише — едва заметный привкус пряных трав, которые растут на каменистых склонах Прованса, и лесного ореха.
Я сделал еще один глоток, пытаясь сквозь привычный скепсис уловить эту самую прованскую малину с привкусом ореха. Вино действительно мягко покалывало язык, но куда больше меня пьянил чистый аромат ее собственного тела с едва уловимым, горьковатым шлейфом той самой африканской самокрутки, которую она выкурила в «Кадиллаке».
— Не люблю я лесные орехи, — сказал я.
И первое, что я увидел, открыв глаза, была массивная Эйфелева башня, издали напоминавшая дебелую деревенскую бабу. Она стояла во весь свой рост, некрасиво раздвинув толстые короткие ноги. А вокруг нее сновали как помешанные сотни туристов; одни штурмовали очереди у лифтов, другие бегали как оглашенные и щелкали фотоаппаратами, делая снимки «на память» на фоне ажурно склепанного железа.
— Ну, ты не прав, Леня, — возмутился Брейн, уловив мои нелицеприятные мысли о «Железной деве». — Детище Гюстава Эйфеля, Мориса Кёхлена и Эмиля Нугье — это символ Парижа и Франции!
 — Произошло это чисто по недоразумению, Брейн, — сказал я. — И согласно законам классической психологии.
— Ты на что намекаешь! — возмутился он, напрягая извилины.
— Если из дня в день, из года в год убеждать людей в том, что какой-то предмет или сооружение, в данном случае, это Эйфелева башня — это гениальное творение, то даже самый тупой и «не просыхающий пьяница и тот согласится с таким утверждение, — сказал я. — В крайнем случае, он сделает это из чувства самосохранения.
— Ну, что же, мой первый эксперимент с распознаванием букета вина не удался, — сказала Вера−Вирджиния. — Попробуем в другой раз.
— А в чем ты пойдешь в «Олимпию» на встречу с африканской диаспорой? — спросил я и критически посмотрел на ее простую кашемировую блузу, джинсы, кроссовки.
— Пойду, как есть, — ответила, не задумываясь, она.
— Нет, Вера, так не пойдет! — возмутился я. — На подиум «Олимпии» ты должна выйти как королева.
— И с бриллиантовой диадемой на голове? — пошутили она.
— Ну, зачем с диадемой! Ты должна подойти к трибуне в скромном платье цвета беж, с глубоким декольте и с разрезом вдоль ноги справа, — сказал я. — Таким большим, чтобы в процессе движения твое бедро, выглядывая в этом разрезе, восхищало мужчин в зале и вызывало зависть у женщин. Кроме того, там будет присутствовать весь дипломатический корпус из стран южнее Сахары. Многие из них высоко ценят красоту женщины.
Вера-Вирджиния удивлённо приподняла свои безупречные чёрные брови. В её глазах, только что затуманенных винным экспериментом, снова вспыхнул тот самый опасный огонёк лидера, который я так хорошо знал.
Она сделала ещё один глоток Rosé Réserve, задумчиво покатала жидкость на языке — на этот раз уже без моих лесных орехов — и поставила бокал на белоснежную скатерть.
— Разрез на бедре, Лёня? — она тихо, бархатно рассмеялась, и этот смех полностью стёр напускную строгость её кашемировой блузы. — Ты хочешь, чтобы послы Конго, Нигерии и Сенегала забыли текст нашего манифеста и думали только о моих ногах? Политическая дипломатия — тонкая штука, но я не думала, что ты предложишь использовать такое... тяжёлое оружие.
— Это не оружие, Вера. Это законы всё той же классической психологии, — парировал я, кивнув в сторону сияющей башни. — Если старая Европа привыкла видеть в Африке только просителя в скромных одеждах, ты должна сломать этот стереотип в первую же секунду. Твой вид должен кричать о силе, свободе и роскоши. А бежевый цвет идеально подчеркнёт твою тёмную кожу.
Вера на секунду отвела взгляд, всматриваясь сквозь стекло террасы на суетящихся внизу туристов, а затем снова посмотрела на меня. На её губах блуждала загадочная улыбка домохозяйки, которая прямо сейчас мысленно сворачивала пространство парижских модных бутиков Вандомской площади.
— Знаешь... а в твоих словах есть рациональное зерно, — медленно произнесла она, протягивая руку и слегка касаясь моих пальцев. — Брижит Макрон наверняка выберет что-то ультра-строгое от Louis Vuitton или Chanel. На её фоне беж с дерзким разрезом будет выглядеть как открытый вызов. Ладно, Леонид. Убедил. Но учти: если завтра на подиуме «Олимпии» кто-то из дипломатов потеряет дар речи и сорвёт подписание соглашений по кобальту — виноват в этом будешь исключительно ты.
Я улыбнулся и крепче сжал её тёплую ладонь. Ночной Париж за окном продолжал жить своей суетливой ковидной жизнью, но здесь, на высоте Трокадеро, наш план штурма «Олимпии» только что обрёл свою идеальную, соблазнительную форму.
— Да, Брейн, надо купить Вере платье, — уверенно произнёс я, глядя на её кашемировую блузу и мысленно примеряя на неё образ будущей королевы «Олимпии». — Скромное, но элегантное, подчеркивающее ее дикую африканскую красоту...
Вера лукаво прищурилась, и в её глазах цвета темно-коричневого янтаря промелькнуло то самое выражение, с которым она за секунду сжимала километры трассы Брюссель — Париж.
— Купить платье в Париже в одиннадцать часов вечера, да ещё и во время ковидного комендантского часа? — она тихо рассмеялась, делая последний глоток Rosé Réserve. — Лёня, ты либо сумасшедший, либо слишком веришь в мои пространственные фокусы. Все бутики на Вандомской площади и авеню Монтень наглухо закрыты, а жандармы на мопедах только и ждут нарушителей. — О, мадемуазель Мейсон, вы недооцениваете ресурсы, скрытые в цифровом поле этой стареющей империи, — внезапно ожил в моей голове Брейн, заставив меня слегка вздрогнуть. — Если розничная торговля Франции спит под замком санитарных протоколов, то закрытые шоурумы высокой моды для особых клиентов работают круглосуточно. Леонид, обратите внимание на навигатор. В трёх кварталах отсюда, на рю де Фабур Сент-Оноре, прямо сейчас горит свет в закрытом ателье одного известного ливанского кутюрье. Его вечерние коллекции — это как раз то, что вы описали: шёлк, безупречный крой и первобытная роскошь. Я уже отправил им зашифрованный запрос от имени Парижского филиала Конгресса африканских женщин. Нас ждут.
Я бросил на стол несколько купюр, щедро перекрывающих счёт за недопитое вино и «лесные орехи», и поднялся, помогая Вере выйти из-за стола.
Когда мы спустились к парковке, наш монументальный «Кадиллак» встретил нас глухим, надёжным урчанием заведённого мотора. Дед Степан, соткавшийся в полумраке заднего сиденья, одобрительно крякнул и поправил пилотку, как только мы захлопнули тяжёлые двери:
— И то верно, Лёня. Бабе на парад в треухе и галифе нельзя. Девка у тебя видная, под стать кавалерии. Одень её так, чтоб у этих французских министров челюсти поотпадали. Машина плавно сорвалась с места, разрезая пустые, залитые неоновым светом и июльским дождём улицы Парижа.

 

 

  

 

Chapter 20

 

 

 

I have thin eyelids, and the moment the room’s illumination reaches 0.05 lux, I wake up. However, after the night vigil with Vera-Virginia in the royal Square du Vert-Galant over the nocturnal Seine, fueled by a few glasses of Chardonnay, my awakening was different.

That morning, I opened my eyes when the sun, having risen high above the dense stone pines of our park, struck the glass balcony door with a beam. Piercing the light tulle curtain, it slashed across my eyelids. Startled, I leaped up, blinking as I took in my surroundings. Yes, it was already far from morning.

Vera-Virginia was sleeping peacefully, tilted back on her rubber-stamped spine. Her beautiful Black face resembled a refined, haute couture "Venetian mask" by designer Marine Serre, which I had seen yesterday at the Olympia; her arms, carelessly spread out on the snow-white sheet, looked like the wings of a black swan.

Looking at Vera-Virginia, I was reminded of Pyotr Tchaikovsky’s Swan Lake and the ballerina Maria Mazepa, who had been performing the dual role of the white and black swans—Odette and Odile—for some forty years straight in this immortal production at the "On the Hills" Theater.

I could hear that life-affirming music; it didn't drift from an orchestra pit located somewhere far from this quiet corner of Paris; it resonated within me, and to some extent, it was me—an instrumental vibration of my soul. I saw the mirror surface of the forest lake as if it were just two steps away; I felt upon my skin the gentle ripples running across its surface as Maria pattered her feet on in pointe, creating the illusion of a swan gliding along the water's edge…

And suddenly, the persistent blare of a car horn shattered this pastoral scene. Grabbing the first thing that came to hand—a basket of hydrangeas we’d brought back after Vera’s triumph at the Olympia yesterday—I rushed out onto the balcony. I felt a spontaneous urge to hurl the basket straight at the head of the insolent Parisian who had breached etiquette.

Leaning over the railing, I saw a smiling young man in jeans with holes at the knees. As a child, I used to see that kind of holes in the trousers of road workers who paved highways with cobblestones. He stood there, head tilted back, holding a bunch of keys in his outstretched hand.

“What do you want?” I grumbled, setting the flower basket aside.

“Bonjour, Monsieur Mason!” he said upon seeing me. “I’ve brought your car. Please come down and take the keys... ”Only then did I notice a seafoam-green Peugeot 308 CC standing proudly behind his back.

I went back into the room, intending to wake Vera. But seeing the blissful smile on her face, I changed my mind. Slipping on my jeans, I headed downstairs.

The young man, who introduced himself as Pierre Desy, a Peugeot dealer, handed me a few sheets of paper and asked me to sign them. I scrawled my scribbles on each of them, just as he requested. After that, he handed over the insurance policy and the car keys, saying as a farewell: “From now on, she is in your care! Adieu...”

I walked around the nickel-gleaming Peugeot 308 CC, kicked all four of its tires, and, feeling satisfied, returned to the apartment. The soft click of the front door brought me back into the coolness of the rooms. I tossed the bunch of keys onto the coffee table; they jingled a bit too loudly for this sleepy Parisian afternoon.

Vera didn’t even stir; her breathing remained even, deep, and soothing. The black "wings" of her arms on the snow-white bed were just as inviting as before, promising a continuation of yesterday’s serenity. As I put on my shoes, I already knew where I would go while Vera rested after yesterday's triumph and our stroll through nocturnal Paris—complete with a stop at the Île de la Cité and a light, romantic transgression in the Square du Vert-Galant, our actions fully validating its amorous reputation.

I softly depressed the clutch pedal, and the Peugeot 308 rolled noiselessly down the park's gravel path, leaving the sleeping Vera, the Cadillac, and the villa behind.

“And where are we going?” My Brain’s voice immediately piped up as he woke.

“Shut up, Brain,” I cut him off mentally, steering onto a busy Parisian street. While Vera was resting, I decided to head over to one of Paris’s flea markets—Saint-Ouen—and buy a fishing spoon cast from antique knightly silver, if such a thing could be found... Truth be told, I don't care for fishing. A French fishing spoon is a metaphor for missed opportunities, one that would decently adorn my Odessa collection.

A French antiquarian with a thin, ferret-like mustache and a black satin mask embroidered with golden fleurs-de-lis—a clear echo of that very Covid carnival that was still rationing the air of Paris—was melancholically wiping a brass candlestick with a piece of velvet. Upon seeing me, he didn't even turn his head, merely raising a single eyebrow to size up my worn-out jeans and fresh tan.

I swept my gaze over the cluttered stalls. Amidst the dull silver, old letters, and dusty porcelain shepherdesses, there it lay on a piece of faded velvet. An antique French spoon lure. Heavy, forged silver, darkened by time, with a barely noticeable hallmark shaped like a mermaid right near the ring.

A thing with a history. A thing that had seen water far cleaner than that of the Seine today.

“Oh, here we go. The metaphysics of fishing in a Saint-Ouen setting,” Brain woke up in my head, stretching and flexing his synapses. “Lenya, snap out of it. You’ve just broken through police cordons in a Cadillac, jumped into the cabin of a seafoam-green Peugeot, you have a mystery woman sleeping back at the villa, and here you are standing before this collaborator, drooling over a piece of lead with a hook? Where is your sense of scale? Where is the existential angst?”

I looked around, hoping to find someone's support—however ephemeral—in a glance or a wink. Instead, I spotted Alexandre Vassiliev, the long-time host of the Moscow TV show Fashion Verdict, who had timely fled the Russian Themis to Latvia.

Right then, another Muscovite appeared: the famous writer Vasily Tyurya, author of the sensational novel Collapsed Russia. For that piece of work, he had earned a hefty prison sentence, which he served somewhere in Eastern Siberia or Magadan. He had miraculously managed to escape and, making his way through the Manchurian taiga, Japan, Singapore, and the United Arab Emirates, had finally relocated to Paris.

However, the former "convict" suffered from a well-known Russian ailment—kleptomania. And while I was haggling with the mustachioed antiquarian—who under Vassiliev's piercing gaze had suddenly transformed from a ferret into a respectable yet tight-fisted Guy de Maupassant—trying to beat down the price, Tyurya executed his literary-criminal maneuver and pinched the intended lure spoon...

 “Genius!” Brain exploded in a firework of enthusiastic synapses. “There it is, the existential angst I was waiting for! While Maestro Vassiliev was lecturing on silhouettes, and ‘Maupassant’ was calculating euros, Tyurya executed a real-time collapse of the silver mermaid straight into the bottomless pocket of his worn-out Siberian quilted jacket, cleverly disguised as Parisian oversize! Lenya, this is a total triumph of metaphor!”

I notice the disappearance of the spoon lure at the exact second Tyurya, giving a barely perceptible wink with the wild eye of a man who had fled via Japan, begins to back away sideways, crab-like, toward the rows of old vinyl records.

Alexandre Vassiliev, engrossed in inspecting some lace jabot in the corner, noticed nothing. But the mustachioed Maupassant-antiquarian suddenly drops his gaze to the faded velvet. His eyebrows shoot up; his mask with the fleurs-de-lis stretches dangerously tight. The mermaid has swum away...

“Police! Police! I’ve just had an antique item stolen!” the Maupassant-antiquarian shrieks hoarsely.

“Who? These gentlemen?” asks an approaching agent, casting a suspicious glance at me and Vassiliev.

“No, Monsieur, it’s not them—at least, I don’t think so,” the antiquarian replies. “There was another one loitering about, looking terribly like a Russian Jew…”

“In Paris, all Russians have become Jewish,” the agent says. “Besides, they arouse suspicion as GRU agents and supporters of Marine Le Pen’s ultra-right party.”

I lightly take Vassiliev by the arm and lead him away toward the vinyl records. As if nothing had happened, I ask: “Alexandre Alexandrovich, how is your museum in Old Riga doing?”

“Wonderful!” the world-famous art historian replies. However, he is suddenly swept away by a group of young people who espouse alternative life values. The only thing that reaches my ears is a fragment of a conversation from a couple lagging behind the rest of the group: “I feel naughty right now hihihihi,” the girl said, “imagining us doing it against a window... hmmm would u risk being seen or keep it private?”

I head to the parking lot, find our Peugeot, get behind the wheel, and start the engine. The moment I pull out onto the roadway, someone leaps over the right-side door and lands right in the passenger seat. I look over—it’s Tyurya, the novelist.

“Step on it!” he says without looking back. When we have driven about four blocks away from the Parisian flea market, Tyurya asks: “Don’t you recognize me?”

“Recognize who?” I ask.

“Me,” he replies. “I’m that very Moscow State University student who did an internship at your newspaper, Odesskie Izvestiya.”

“There were many of them,” I replied.

 “But I was the only one like that,” he said. “When the internship was wrapping up, I drank away all my money and couldn't afford a ticket back to Moscow.”

“Well, and?” I asked, glancing at Tyurya.

“Well, you lent me a thirty rubles and I safely made it to the capital of our motherland.”

“And you never paid me back!” I remembered.

“Here, I’m returning it,” he said, handing me the spoon lure he had just pinched from the flea-market Maupassant.

“I don’t use stolen goods,” I said.

Hearing this, my Brain squeezed its convolutions so hard that hammers started pounding in my temples.

“Stolen goods, you say?” Tyurya went on. “Did you know that this item is from the collection of Prince Felix Yusupov? It was stolen from him back when he was still alive…”

“What are you spinning, Tyurya?!”

“You don't know a thing, Lenya! This piece is crafted from cyzicenes—melted down ancient Greek coins—and not from the silver of the Knights Templar, as they say. This so-called spoon lure of yours is the work of the Odessa jeweler Israel Rouchomovsky…”

“The very same one who made the fake tiara of the Scythian king Saitaphernes?” I asked, nearly ramming the bumper of the sedan ahead of me out of sheer shock...

“Saitaphernes! Rouchomovsky! Lenya, hit the brakes, for heaven's sake, you’re going to smash our beautiful Peugeot into the rear of this mundane family hatchback!” Brain howled silently. “What irony! What pure Odessa drama! A collapsed Russia, ferrets embroidered with fleurs-de-lis, a overheard English-language sin by a window, and... a golden ghost from Uspenskaya Street right in your pocket!”

I straightened the wheel, glancing at Tyurya out of the corner of my eye. The Siberian fugitive sat in the passenger seat, breathing heavily, that same wild spark burning in his eyes—the kind found only in students who have drunk away their return ticket home, and in writers who have peered into the abyss.

“Exactly, Lenya!” Tyurya let out a crooked smile, tossing the darkened spoon lure in his palm. “Rouchomovsky! The greatest mystifier, who even fooled the experts at the Louvre with that damned tiara. And he made this little thing back in Odessa, for a very fickle client who loved fishing on the Dniester River and on the Red Spit of the Dniester Estuary.

 It’s real ancient gold from cyzicenes, coated with the thinnest layer of electroplated silver to hide its true value from prying eyes! Yusupov bought it later, already in exile, as a keepsake of the southern shores. So this isn't a theft, Lenya. This is the repatriation of cultural heritage back to Odessa! Historical justice for the thirty rubles you gave me for a ticket to Moscow!”

Our seafoam-green Peugeot smoothly drifts into a thick, sluggish Parisian traffic jam, right across from the gleaming display windows of the Tiffany’s boutique. Against the backdrop of this sterile, flawless American luxury, the darkened silver of Rouchomovsky’s mermaid feels like something alive, authentic, and infinitely far removed from the local glamour.

Тyurya looks at the reflection of diamonds in the display glass, then shifts his gaze to the spoon lure, and finally, to me. The frantic agility of a fugitive is gone from his eyes—leaving only the exhaustion of a man who has circled the globe from Siberia to the Seine. He gently lowers the heavy, forged mermaid onto the adjacent seat.

“Alright, Lenya, this is my stop,” Tyurya softly pats the Peugeot’s dashboard. “There won't be a chase; Maupassant is too proud to go running after us along the boulevards. As for this thing... you take this thing. And don’t even think about returning it to the French. This is your rightful thirty rubles from right before the collapse of the Union, the money that allowed me back then, in ninety-one, to survive and make it to Moscow, only to eventually write my Collapsed Russia and get a prison sentence for it. It belongs back home. Let it join your Odessa collection and stay there forever. As a keepsake that out of all the Moscow State University students who interned under you, I alone was worth the gold of cyzicenes.”

With a sharp, Siberian motion, he flings open the right-side door of the cabriolet, steps out onto the asphalt bathed in soft Parisian light, and dissolves into the crowd near Tiffany’s just as swiftly as he had appeared. Beneath the lining of his oversized padded jacket rustles the manuscript of a new novel, while I am left holding Odessa, Yusupov, Rouchomovsky, and thirty rubles of an unreturnable debt…

When I returned to our apartment with Vera, she pounced on me with reproaches: “Where have you been for so long? While you were gone, I already managed to drop our Cadillac off at the repair shop, came back home, made a light Togolese breakfast, took a shower, and watched the report about our evening at the Olympia yesterday.”

“And what were your impressions of the report?”

“Bastards!” Vera said with indignation.

 “What happened, honey?” I asked.

“Your journalists distorted everything, turning it completely upside down! They turned my critique of ‘Colonialism 2.0’ into praise for transnational corporations that are supposedly sponsoring the development of the mining industry in African countries,” the thoroughly outraged woman said. “On top of that, they showed a clip from Brussels where I’m stopping an enraged, frenzied mob that was trying to tear down the monument to Leopold II. They show me with my hand raised high and my breast half-bare, saying that we do not fight against monuments.

 And behind the scenes, the voice of Yefim Kopelyan declares: ‘Thus, a brave African woman stood alone against a frenzied crowd of thousands and saved the monument to the King-Builder!’”

“This is completely unacceptable,” I said. “We are going to take this to court.”

“Suing the press is more trouble than it’s worth,” Vera replied, already packing her bags. She kept repeating, “We are leaving this Paris, and as fast as possible...”

“But you said you’d sent the Cadillac to the repair shop,” I reminded her.

“We’ll take the Peugeot. I believe you’ve already given it a spin...”

“Yeah, it’s a great French car. The engine runs like clockwork, you can’t even hear it,” I said, helping Vera pack.

When we cruised onto the Champs-Élysées, massive crowds lined the sidewalks along the entire avenue.

I wonder who tipped them off about our departure?’ I thought to myself. But what struck me the most was that among the crowd of well-wishers, I couldn't spot a single white or even olive-skinned face. And this testifies overwhelming majority of refugees and migrants still head for Paris. Residents of this city told Gazeta. Ru that migrants changed the face of the capital a long time ago. “Today in Paris, it’s impossible to live without involuntarily walking into immigrant neighborhoods every day. There is a Chinatown where everything is in Chinese, with nothing but Chinese cafes and shops; there are Arab neighborhoods. The atmosphere is different everywhere. In France, people have always lived side-by-side with migrants from the colonies; it’s already part of the country’s culture. Overall, the migrant issue is, in my opinion, seriously exaggerated by the media,” claims Olga Bougnier, head of a French modeling agency.

After visiting this ‘dream city of fools,’ the only thing I was left with was a toxic-green stain. As we tore through the Bois de Boulogne at breakneck speed, leaving gendarmes and taxi drivers utterly stupefied, a clueless wild pigeon—clearly out of sheer terror—evacuated its bowels right onto the lapel of my sharp white suit jacket. But judging by the size of the splatter, it wasn't a pigeon; it was a condor!

When we finally broke free from the clutches of the overcrowded city and merged into the flow of traffic on the Paris–Marseille highway, Vera asked: “Leo, where did you learn to drive so well?”

“I don’t know,” I admitted honestly. “I don’t even have a driver’s license.”

“It happens,” Vera said.

“Listen, Vera,” I said, keeping my eyes glued to the road. “I have one request.”

“Yes?”

“Please don’t call me Leo.”

“Then what should I call you?”

“Just call me Leonard.”

“Well, the time for Leonard hasn't come yet,” she said, a cryptic smile playing on the edge of her blue lips.I took offense and didn't utter another word.

Somewhere halfway to Marseille, Vera rolled a cigarette for me. I took a drag and drifted right back into a trance. It seems that besides the weed, her African witchcraft—Voodoo, or whatever it is—is working on me too. There’s a reason she hasn't let go of my earlobe the entire way...

 
1.    В Каменце над Смотричем
 
 
«Зачем же Прошлым называть
Все то, что в нас и с нами?»
Лю Да-бай
 
 
 
 
Сергей и Каролина спустились по мраморной лестнице в вестибюль Каменец-Подольского строительного техникума и направились к мосту над глубоким каньоном реки Смотрич.
— Я живу далеко, на Польских фольварках, — сказала Каролина Сергею, когда они вышли на средину моста, соединявшего Новый план со Старым городом (1). — А там, если ты пойдешь со мной, нас могут встретить местные ребята и, боюсь, тебе не поздоровиться.
— Ничего, я проведу тебя, и быстро вернусь, — сказал юноша, — отступать ему уже было поздно.
Они перешли мост, и оказались на небольшой площади, по форме напоминавшей большого леща, лежавшего на боку, с брусчаткой, блестевшей в лучах полуденного солнца как рыбья чешуя. Слева, на противоположной ее стороне, виднелся пустырь, заросший сорной травой, среди которой то тут, то там торчали из земли камни, оставшиеся от фундамента храма Святой Троицы, взорванного большевиками в тридцатые годы.
Впереди, на фасаде двухэтажного дома, в котором разместились службы районного управления культуры, бросался в глаза плакат с пророчеством Никиты Хрущева (2): «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»
Прочитав текст, Сергей представил, как двухсотмиллионный советский народ — от Прибалтики и Украины на западе и до Камчатки и Сахалина на востоке, — построившись в колонны, в одном порыве, чеканя шаг, марширует к заветной цели. Над морем человеческих голов развеваются красные флаги с серпом и молотом, на древках мелькают портреты членов Политбюро ЦК КПСС, которые несут в руках комсомольцы, пионеры и октябрята. Над огромной страной из края в край звучит бравурный «Марш коммунистических бригад», который исполняет Академический дважды Краснознамённый, ордена Красной Звезды ансамбль песни и пляски Советской Армии имени А. В. Александрова:
«Сегодня мы не на параде,
А к коммунизму на пути,
В коммунистических бригадах
С нами Ленин впереди…»
— А мне сейчас — направо, — сказала Каролина, прервав его фантазии.
— И мне туда же, — нашелся Сергей.
Они свернули на улицу Зарванскую с одно — и двухэтажными домами, построенными в прошлом или еще в позапрошлом веке, и равнодушно взиравшими на вялотекущую жизнь районного центра века нынешнего. В тишине только серый камень-плитняк, которым был мощен тротуар, отзывался на каждый их шаг глухими как у турецкого бубна звуками.
— Сколько ног прошагало по улочкам этим! — сказал, прервав молчание юноша, когда они подошли к средневековым этажам в семь каменной башне Стефана Батория (3) и пристроенной к ней Польской браме.
— Знаешь, в начале восемнадцатого века через эти врата в Каменец въезжал московский самодержец Петр Романов (4) с женой Катериной и всей своей свитой, — сказала Каролина.
— И что он искал тут? — спросил Сергей.
— После неудачного Прутского (5) похода, царь отправлялся в Карлсбад на лечение, и по пути заехал в Каменец. И тут с ним произошел презабавный случай: когда он въехал под своды этих ворот, с его головы ветром сорвало цивильную шляпу! — сказала Каролина.
— На картинах и в кино он всегда с непокрытой головой, и горящими как у припадочного глазами, — возразил Сергей.
— А тогда Петр наклонился, чтобы поднять свою шляпу, — продолжала Каролина. — Но камердинер остановил его, мол, негоже русскому царю кланяться польскому королю…, да еще в виде каменной башни.
Петр побледнел, глаза едва не выскочили из орбит, усы ощетинились — камердинер, сам того не ведая, напомнил царю о том, что около ста лет назад Московское княжество едва не стало восточной провинцией Речи Посполитой (6).
— А Петр был скор на руку, он мог сгоряча согнать свою злость на камердинере, — вставил Сергей.
— Мог, конечно, мог! — согласилась девушка. — Я где-то читала, что он палкой забил до смерти своего слугу только за то, что тот, замешкавшись, не сразу снял перед ним шапку.
— Что там слуга! Он родного сына не пожалел, отдав его палачам на растерзание, — сказал юноша. — А на следующий день, - тело царевича еще не успело остыть, - устроил пир в честь Полтавской победы…
Поднырнув под своды легендарных ворот, Сергей и Каролина вышли за городские стены. Пройдя с десяток шагов, юноша оглянулся: в тени Польской брамы ему померещился чьей-то силуэт.
«Петр!» — удивился он.
Царь стоял, подбоченившись, и смотрел в его сторону. Выглядел он не таким величественно-театральным, каким его изобразил в поэме «Полтава» Александр Пушкин:
«Выходит Петр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен,
Он весь, как божия гроза…»
Нет, нет! Этот был другим: с непокрытой головой, в простом зеленом камзоле, в брюках свободного покроя, заправленных в сапоги-ботфорты. Выглядел царь неважно. Заметно было, что ему нездоровится. На его болезненное состояние указывали цвет лица, желтого как пергамент и фиолетовые круги под глазами.
Не обнаружил Сергей в этом образе императора-реформатора того порыва, того темперамента, того величия, которые, растиражированные в книгах, в живописных полотнах и в кинофильмах, воспринимались уже канонически-хрестоматийными.
Причиной тому мог быть только Прутский поход (7), закончившийся для московитов более чем неудачно. Как вспоминал датский посланник Юста Юль, ссылаясь на слова очевидцев, «Царь, будучи окружен турецкою армией, пришел в такое отчаяние, что, как полоумный, бегал взад и вперед по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова…»
— Ты чего оглядываешься? Увидел кого-то?   — спросила Каролина.
— Да, Петра!
— Какого еще Петра?!
— Романова, какого еще! — сказал Сергей, почувствовав неловкость.
— В Старом городе все возможно! — сказала Каролина без тени улыбки на лице. — Однажды, возвращаясь вечером домой, я вон у тех турецких бастионов тоже увидела привидение. Испугалась, кинулась бежать.
— Не бойся! — услышала я, убегая. — Я — Юрий, сын Богдана Хмельницкого.
— Я остановилась, дрожа от страха. И спрашиваю сама не своя:
— А что это вы, Юрий Богданович, тут делаете? Зачем людей пугаете?
— Турки поступили со мной не по - справедливости, — сказал он. — Казнили меня через удушение и сбросили как какую-то падаль с Замкового моста в Смотрич. Вот я тут и подстерегаю одного из палачей. Хочу поквитаться с ним. А ты там за воротами случайно никого не видела?
— Видела, — говорю, — наряд милиции. Наверное, вас ищут…
Каролина остановилась, и, указав на противоположный левый берег реки, сказала:
— Мне туда, на Польские фольварки. А ты возвращайся. Я сама уже дойду.
— Нет, что ты! Если я взялся провожать тебя, то до самого дома, — сказал Сергей.
По старому Почтовому тракту они спускались к пойме реки, где зеленели огороды, росли, склонившись над водой, ивы и вербы. Каролина шла легкой походкой, гордо неся свою изящную, славно изваянную голову. Русая прядь, выбившись из-под аккуратной девичьей прически, покачивалась у виска в такт ее шагам. Иногда она скашивала темные с синей поволокой как у плодов терновника глаза на своего спутника. Девушке было приятно, что рядом идет молодой человек, не побоявшийся встречи с местными. На лице Сергея играла застенчивая глуповатая улыбка, какие часто можно видеть у влюбленных.
— А ты, Сережа, откуда родом? — спросила Каролина.
— Я? Я из села Руда. Может, слышала?
— Не только слышала, но и была там.
— Вот интересно! Когда же ты успела?
— Давно! После четвертого класса я отдыхала у вас в пришкольном пионерском лагере.
— Жаль, что мы не встретились тогда, — сказал Сергей. — Я бы показал тебе классные места.
— И что там у вас такого, «классного»?
— Да хотя бы дзоты! Они окружают село по периметру железобетонным ожерельем.
— Дзоты! Разве это интересно?
— Ну, тогда я сводил бы тебя в Стенку — так мы называем урочище на высоком берегу Днестра. Оттуда открывается такой потрясающий вид на противоположный буковинский берег — закачаешься! Давай, когда сдадим экзамены, махнем в Руду. Я тебя все покажу, познакомлю с родителями…
— Как тебе наши пенаты? — спросила Каролина, когда они вышли на центральную улицу Польских фольварков Суворова, единственным украшением которой была православная церковь Святого Георгия.
— Мне нравится, — сказал Сергей. — Особенно церковь, вся выкрашенная в синий цвет и устремленная в небо.
— Была церковь, а теперь — это планетарий, — сказала девушка.
— Зато улица носит имя великого полководца!
— Да я о нем и слышать не хочу! — сказала запальчиво Каролина.
— Чем же тебе не угодил так Суворов?
— А тем, что утопил в крови польское восстание (8), получив в награду за это фельдмаршальский жезл.
Сергей растерялся, искоса взглянув на девушку. Недавно она пренебрежительно говорила о Петре Первом, а теперь вот уничижительно отзывается о Суворове.
— Так ты из-за этого взъелась на милого старичка? — попробовал пошутить Сергей, вспомнив сухонького, с седым хохолком Суворова, каким его изобразили в одноименном фильме. — Но у русских всегда так: если они не захватывают чужие территории, то усмиряют не подчинившиеся им народы.
— Знаешь, как это называется?
— Как? — спросил он.
— Карательные операции, вот как! — сказала — Каролина, сердито взглянув на Сергея.
— Так уж и «карательные»? — спросил он, и растеряно посмотрел на Каролину.
— А ты думал! После такого усмирения Польша и Литва потеряли свою государственность. То, чего не успел сделать Петр Первый, довершила с помощью штыков Екатерина Вторая. Причем России достался самый «жирный кусок», в том числе Правобережная Украина и Подольское воеводство с городом Каменцом в придачу…
— Так вот в чем причина твоей нелюбви к Генералиссимусу! — догадался Сергей.
— Вот, мы уже пришли! — сказала Каролина, встряхнув головой, словно освобождаясь от тяжелых надоевших мыслей. — Завернем за угол, и я дома…
Для Сергея слова ее прозвучали, как приговор, сердце ёкнуло и куда-то провалилось. Так бывает в самолете, когда он попадает в воздушную яму. «Как только зайдем за угол, я ее поцелую. А там будь, что будет!» — решил в отчаянье юноша, надеясь задержать, таким образом, Каролинку еще хоть на полчаса.
Но тут произошло то, к чему он внутренне готовился и чего боялся. Как только они свернули на улицу Зиньковецкую, тут же столкнулись лоб в лоб с разбитной компанией местных, состоявшей из трех вихрастых загорелых парней, примерно одного с Сергеем возраста. Одеты они были в одинаковые холщовые китайские брюки по шесть рублей пара, в каких ходила едва ли не половина мужского населения страны советов, в разномастные майки-безрукавки, на ногах — кеды, той же китайской фирмы «Дружба».
Увидев незнакомого парня, «фольварецкие» остановились, как вкопанные в землю, и с любопытством уставились на Сергея. У него заныло под ложечкой, ладони покрылись липкой испариной. Пытаясь скрыть волнение, он взял Каролину под руку, надеясь мирно разойтись с местными «махновцами» (9). Каролина сразу догадалась, что сейчас может произойти, вышла вперед и начала объясняться с парнями на местном наречии:
— Казик, ту Сергей, хлопец з нашего потоку, разэм складамы экзамины до техникуму, я сама просилам проваджич мне до мешкання …
Однако у тех на его счет были свои соображения. Вмешательство девушки только подзадорило малолетних урок, уверенных в своей безнаказанности — ведь их было трое!
— Слышь, бля! (10) — сказал, обращаюсь к Сергею тот, которого Каролина назвала Казиком, прищурив правый глаз. — Ты че это, фраерок залетный, липнешь к нашей чиксе (11)?
Слово за слово, и завязалась драка. Сергей отбивался, как мог. Ему придавало сил присутствие девушки. И он, изловчившись, нанес-таки два сильных и точных удара по лицу Казика. И у того по губам и подбородку потекла темная струйка. Его же били с трех сторон. И неизвестно, чем бы закончился этот инцидент, если бы густой от жары летний воздух не пронзила неожиданно милицейская сирена.
Услышав сирену, хулиганье посчитало за лучшее скрыться, прихватив с собой Каролину. Казик обхватил девушку сзади левой рукой, правой прикрыл рот, чтобы она не кричала, и потащил ее в ближайшую подворотню. Двое других придерживали ее за ноги, помогая ему. Девушка пыталась вырваться, но тщетно — и на этот раз силы оказались неравными.
Два милиционера вышли из ГАЗ-69, и, не обращая внимания на убегавших, оглядываясь, «фольварецких», не спеша, вальяжно подошли к Сергею, отряхивавшему брюки и рубашку от пыли.
— Ну, что, гаденыш, попался! — сказал один из ментов.
Сергей пытался объяснить «мусору» (12), что тут произошло. Но те, не слушая его, заломили ему руки за спину, и надели на запястья наручники. Затем, усадив в зарешеченную клетку милицейского газика, доставили в городское управление милиции.
Дежурный «следователь», допросив Сергея, дал ему расписаться в протоколе дознания и сказал угрожающе: «Ну и влип же ты, хлопец, по самое никуда!»
И объявил, что его задерживают на 72 часа до выяснения обстоятельств…
Камера предварительного заключения, куда поместили Сергея, была с одним зарешеченным и забранным железным листом окном — так что находившийся в ней человек не мог ничего видеть, кроме узкой полоски неба. Из мебели в камере были только деревянные нары без матраца, подушки и одеяла. Вместо туалета — «параша», стоявшая в углу.
Оставшись один, Сергей, как затравленный звереныш, заметался по камере: от двери к противоположной стене с окном и обратно. Четыре шага в один конец, четыре — в другой. Чтобы как-то отвлечься, он обследовал камеру. В одном из тайников обнаружил припрятанное лезвие от безопасной бритвы. Повертел его в руках и за ненадобностью вернул на место.
«Надо же было так вляпаться, — думал он. — Теперь об учебе в техникуме придется забыть…»
Уставший, побитый, он прилег на жесткие деревянные нары. Уставившись взглядом в грязный, засиженный мухами потолок, он вспомнил родное село, такой же знойный летний день, как сегодня. На отцовской пасеке, расточая медовый аромат, цветет липа. Пчелы, вылетев из ульев, взмывают к ее соцветьям за очередным взятком. Бабушки Ольга и Штефа, сидя на маленьких стульчиках, общипывают листья щавеля, растущего на грядках. Сегодня они собираются готовить зеленый борщ. Рядом крутится он, непоседливый шестилетний Сережка, лакомясь сладким топинамбуром. Иногда он прислушивается к разговору бабушек. Штефа, в который уже раз, рассказывает, как немецкие самолеты бомбят Каменец, а она убегает из города под смертельный аккомпанемент взрывов бомб, гул и треск рушившихся домов.
После такого «смертельного марафона» она заболела бронхиальной астмой. Дышит она тяжело, со свистом и хрипом, постоянно кашляет. При этом курит, глубоко затягиваясь. Сигареты у нее особые, лечебные. Вместо табака в них измельченные листья бела-донны.
 Сергей просит дать ему сигарету, прикуривает от спички, затягивается и начинает кашлять — не хуже, чем сама баба Штефа…
Так, с гулом пчел, цветущей липой, щавелем для зеленого борща, дымом дурмана и рассказами о фашистской бомбежке вырисовывался в его воображении город Каменец-Подольский, в котором он еще ни разу не был…
Незаметно для самого себя он уснул. Снились ему Каролина, «фольварецкие махновцы», драка с ними, менты, не хотевшие его выслушать, следователь, пугавший всевозможными карами. Вдруг он оказался в подвальном помещении, по всей видимости, в камеру пыток и снова увидел Петра. Император сидел в углу на скамье и наблюдал, как заплечных дел мастера с пристрастием пытают его сына Алексея. Слышны были душераздирающие крики царевича.
Тот, с кровавой пеной вокруг искаженного страданиями рта, клялся, что ничего не замышлял против отца, не участвовал ни в каком заговоре. Но Петр был неумолим и беспощаден. На его лице играла сладострастная нечеловеческая улыбка. Глядя на то, как пытают его родного сына, он, кажется, получал наслаждение.
Сергей проснулся в холодном поту. Стал шарить невидящим взглядом по камере, не понимая, где он..
— Господи, это же кадры из художественного кинофильма «Петр Ι»! — вспомнил, наконец, юноша. Он смотрел его на прошлой неделе, и там был эпизод с пытками царевича Алексея. Вот они-то и привиделись ему во сне…
На следующий день после очередного допроса Сергей сидел на нарах, наблюдая за действиями паучка-сокамерника, паковавшего в сребристую паутину очередную жертву — муху, делая из нее куколку. «Смотри ты, как членистоногий разошелся, готовит себе запасы на зиму!» — подумал он. И тут же услышал, как открылось со скрипом маленькое окошко в двери его камеры, и охранник хриплым голосом сказал:
— Подойди-ка сюда, тут тебе передачу принесли.
Сергей подошел к двери, взял из рук охранника пакет, сел на нары и разверну газету. В ней оказались пирожки. Он взял один и откусил.
«С яблочным повидлом, мои любимые!» — прошептал он.  И подумал: «Однако кто это меня облагодетельствовал? Хозяйка квартиры на Руських фольварках вряд ли знает, где я нахожусь. Неужели — Каролина?» — предположил он. Мысли о девушке не покидали его с того момента, как он оказался в этой камере. Хотя знакомы они были всего несколько дней.
Трое суток Сергей провел в КПЗ, пока его не освободили из-под стражи. Выйдя из «узилища» на улицу, он вдохнул «глоток» свежего воздуха и впервые в своей жизни осознал по-настоящему, что это такое — Свобода!
Взглянув по сторонам, он увидел Каролину. Девушка стояла в тени старого каштана, дожидаясь его. Она была по-взрослому серьезной и, как всегда, решительной.
— Уйдем отсюда, ненавижу я это злосчастное место, — сказала она строго, взяв Сергея под руку.
В парке, куда они пришли, Каролина, вплотную приблизилась к Сергею и с нежностью посмотрела ему в глаза, провела своими тонкими почти прозрачными пальчиками по шишке на его лбу и царапинах на лице, и участливо спросила:
— Бедненький, тебе не больно?
У Сергея перехватило дыхание. Первым порывом его было обнять девушку. Но, замешкавшись, он упустил благоприятный момент. А Каролина деловито продолжила:
— Я вижу, ты устал. На тебе лица нет! Сейчас же иди домой, помойся, переоденься и хорошо выспись. А завтра встретимся и поговорим.
— Ну, что ты, мы с тобой так дано не виделись! — запротестовал он.
— Иди, иди, увидимся завтра! — строго сказала Каролина, чмокнув его в щеку.
— А дэ ж цэ тэбэ, хлопчэ, носыло? Я тут соби мисця нэ знаходыла! — встретила Сергея причитаниями квартирная хазяйка, тетя Галя. — Я вжэ думала, чы нэ втопывся ты, часом, на ричци, чы, можэ, побылы тэбэ, и ты лежыш в ликарни. Та мэни там сказалы, що такого у ных нэма. — И увидев на лице Сергея царапины и шишку на лбу, запричитала: «Ой, Боже ж ты мий, такы влучылы в твою дурну голову. Дай я тоби чогось холоднэнького прыкладу…» (13).
Не дослушав причитаний тетки Гали, Сергей помылся, зашел в «коморку», которую снимал, и плюхнулся ничком на кровать. На следующий день в полдень, как и условились с Каролиной, он уже был у ротонды, в сквере, разбитом на месте уничтоженного коммунистами православного Александро-Невского собора. Вскоре пришла Каролины. В руке у нее была спортивная сумка.
— С тренировки? — спросил он понимающе.
— Нет, у меня тут пончики с яблочным повидлом, — сказала она. — Ты же любишь такие пирожки, правда?
— Да, такие пончики готовит моя мама к праздникам, — сказал он. — Но ты посмотри, какая чудесная панорама Старого города открывается с высоты этого холма.
— Сережа! — перебила она его. — Я все эти дни себе места не находила, думала. Что не говори, а в случившемся есть и моя вина. Не разреши я тебе идти со мной, ничего бы такого не случилось. А так и побили тебя, и экзамен по литературе ты пропустил, — сказала она, потупив глаза.
— Ты что, Каролинка! Ни в чем ты не виновата, — взорвался негодующе юноша. — Тебе не в чем себя упрекать. А экзамен я и так завалил бы — не силен я в литературе.
 И ты не расстраивайся из-за меня. Все как-нибудь утрясётся, само собой. Не стал строителем — стану моряком. Вот увидишь, обязательно увидишь!
Такой ответ, кажется, удовлетворил Каролину. А Сергей, взглянув влюбленными глазами на девушку, тут же забыл о своих неприятностях — в юности все горести, к счастью, забываются быстро.
— Идем, покажешь мне город, ты его знаешь лучше, чем кто-либо другой, — сказал он, взяв девушку за руку…
— Мне кажется, здесь каждый камень помнит все события прошедших эпох, и они бы хотели, да не могут обо всем рассказать, — произнесла задумчиво Каролина, когда, они с Сергеем остановились посреди двора Старого замка. 
— А ты зачем? Вот ты мне все и расскажешь, хотя бы о турецком нашествии, — сказал Сергей.
— Да, первый раз это случилось в 1621 году, — сказала Каролина, отвечая на его реплику. — Одна тогда султан Осман Второй, увидев неприступную твердыню Каменца, спросил приближенных: «Кто построил этот город?» — «Сам Аллах!» — ответили ему. — «Так пусть Аллах и берет его!» — сказал султан и отдал приказ войскам к отступлению.
— Однако турки пришли сюда снова…
— Да, полвека спустя! — сказала Каролина. — Защитники города две недели держали турецкую осаду. И только когда закончились боеприпасы и продовольствие, они вынуждены были капитулировать.
— И вся Османская империя — от берегов Индийского до берегов Атлантического океана — праздновала взятие такой неприступной твердыни как Каменец, — сказал Сергей.
— И вместе с турками эту победу праздновали украинские казаки во главе с гетманом Правобережной Украины Петром Дорошенко? — сказала Каролина, взглянув с укоризной на Сергея.
— Впервые слышу об этом. Но предполагаю, что у гетмана на то были веские причины, — сказал он.
— Какие еще веские причины? Он променял христиан на мусульман! — взорвалась негодованием девушка.
— А может, это был ситуативный союз? Не дождавшись понимания от Варшавы и Москвы, Дорошенко, понадеялся с помощью турок в объединении Украинских земель в одно государство, — сказал Сергей.
 — Надолго ли? — спросила Каролина.
— Да, к сожалению, среди украинских гетманов тогда не было единства.
— Вот я и говорю: один король лучше десяти гетманов, — сказала с вызовом Каролина.
— Так где же украинцам было взять того короля?
— А пусть бы сами его избрали! — сказала, по-девичьи простодушно, Каролина.
— Ты думаешь?
— А ты сомневаешься? — спросила она.
— Нет, нисколько, «Королевство Украина!» — звучит заманчиво и возвышено, — согласился Сергей.
Юноша сожалел о том, что была упущена такая возможность. В его голове пронеслись непривычные для него мысли. «Ну, почему, почему в средние века предки не проявили политической воли и не объявили себя преемниками Киевского княжества? Почему, они не боролись за первопрестольный Киев как за свою столицу? И в результате их нерешительности «мать городов русских» на семь веков сошла с исторической сцены»?» — думал юный анахорет.
Он не понимал также того, почему позже, уже в шестнадцатом-семнадцатом веках, когда набирали силу Речь Посполитая и Московское княжество, его предки не претендовали на Киев, как на столицу украинского государства. Разве такие хутора как Чигирин, Батурин, Гадяч (14) могли стать объединяющими центрами для всех украинцев?
— А вот у той стены погиб Ежи-Михал, — сказала Каролина, невольно изменив ход и направление мыслей юноши.
— А кто такой этот Ежи-Михал? — спросил он, удивляясь осведомленности девушки.
— А ты не знаешь? — удивилась в свою очередь Каролина. — Это же полковник Ежи-Михал Володыевский, «Каменецкий Гектор», как его назвали впоследствии. Он погиб после капитуляции Каменца, — продолжила она. — Кто-то из отчаявшихся защитников города взорвал пороховой погреб, и взрывной волной полковнику снесло тыльную часть головы. Невредимым осталось только его молодое красивое лицо.
Сергей посмотрел туда, куда указала девушка, и представил себе мертвого полковника, увидел его бездыханное тело, лежавшее на покрытом щебнем дворе Старого замка. На мертвенно-бледном лице героя рдели пятна крови. Взгляд голубых, уже ничего не видящих глаз, был устремлен в черное от пожарищ небо...
— Откуда ты узнала об этом? — спросил он.
— Из книг, Сережа, из книг, — ответила сдержанно Каролина.
Они вышли из ворот крепости и стали спускаться к Замковому мосту.
— Смотри! — сказала Каролина, указав рукой на сияющую золотом скульптурную фигуру, парящую в небе над Старым городом. Это Богородица Непорочная Дева — Покровительница города. Ее скульптура установлена на верхушке магометанского минарета в честь победы над турками.
— А я и не предполагал, что можно так любить этот город, как ты его любишь! — сказал Сергей.
— Я же каменчанка, — ответила она.
Они перешли мост, стали подниматься по Карвасарскому спуску в Старый город. Каролина шла впереди, и Сергей любовался изящной фигурой девушки, ее стройной ногами, маленькими ступнями в кожаных сандалиях.
— Не отставай, иди быстрее! — сказала она, оглянувшись. И, поймав на себе взгляд юноши, смутилась.
— Каролина! — позвал он.
— Что тебе? — откликнулась девушка.
— Давно хотел тебя спросить: почему село под Замковым мостом называют Карвасары, а этот спуск — Карвасарским?
— В старину, говорят, на том месте располагался небольшой хутор. А на хуторе жила некая Сара. Курва Сара, как говорили о ней местные, потому что к ней на огонек много мужиков забегало. Со временем эти два слова — курва и Сара, — слились в одно. Таким образом, получилось новое слово — Карвасары.
А по другой версии, это название произошло от караван-сарая, который якобы располагался на месте этого села, когда турки владели городом, — сказала Каролина.
— Интересно, — сказал Сергей.
— А тебе какая версия больше по душе?
— Конечно, первая.
— Почему это? — удивилась Каролина.
— В ней больше народного юмора…
— Ты только посмотри, что за чудо этот храм! — воскликнула Каролина, когда, они поравнялись с бывшим Тринитарским костелом. — Это второе по красоте культовое здание старого Каменца.
— А первое? — спросил Сергей.
— Кафедральный собор святых Петра и Павла!
— Все-то ты знаешь, во всем разбираешься, — восторгался Сергей.
— А ты не проголодался, Сережа? — спросила вдруг Каролина, не ответив на его замечание. — У меня в сумке есть пончики с повидлом. Давай, присядем где-нибудь, перекусим.
«Она просто прелесть, эта Каролинка-Малинка!» — подумал проголодавшийся юноша. И спросил:
— Может, зайдем в кафе или в столовую?
— Нет, что ты! Не люблю я эти общепитовские заведения, лучше пончики с молоком, — сказала девушка, брезгливо скривив губы.
— Ну, тогда я побежал, — сказал он.
— Куда это ты? — спросила она.
— В магазин, куплю молока…
Когда они, присев на скамейку, лакомились сдобной выпечкой, Сергей сказал:
— Пончики — объединение! Мама пекла?
— Обижаешь, — нахмурила брови Каролина.
— Что, сама сподобилась? Ну, тогда ручки у тебя золото! Дай, я их поцелую, — сказал Сергей.
— Обойдешься, — ответила Каролина, смутившись.
Утолив голод, молодые покинули сквер, перешли мощеную булыжником улицу и остановились посреди Советской площади.
— В старину это площадь называлась Армянской, на ней проводились большие праздничные ярмарки — сказала Каролина. — А когда Каменец стал столицей...
— Столицей? Столицей чего? — перебил ее Сергей. — Нам в школе ничего об этом не говорили.
— В школе много чего нам не говорили! — сказала темпераментно Каролина. — А в тысяча девятьсот девятнадцатом году, чтобы ты знал, Каменец был столицей Украинской Народной Республики. И на этой самой площади Симон Петлюра (15) принимал парад войск, уходивших на фронт.
— Наверное, и дед мой гарцевал здесь на лихом коне! — сказал Сергей.
— Твой дед! А причем тут твой дед? — удивилась Каролина.
— Мой дед Степан тоже был участником революции. Он, конечно, ничего не понимал в политике, но страстно хотел получить в собственность землю. Поэтому и ушел защищать Украинскую Народную Республику.
— И как, получил он землю? — спросила Каролина, с любопытством посмотрев на юношу.
— Слава богу, что хоть живым вернулся домой. Правда, уже без коня и без овчинного кожуха.
— Что он рассказывал тебе о революции?
— Ничего он мне не рассказывал.
— Что так? Неразговорчивым был?
— Умер он, в голодовку, еще в ту, которая была в двадцатые годы, — сказал Сергей.
— А со вторым дедом ты дружил?
— С каким вторым?
— Ну, обычно у нас бывает два деда: по отцовской и по материнской линии, — напомнила ему Каролина.
— А, дед Прокофий! Он умер еще раньше, во времена Столыпинских реформ.  Это произошло еще до Первой мировой войны. Дед Прокофий со всей семьей отправился в Самару, там царское правительство обещало украинским переселенцам выделить землю для сельскохозяйственного производства. Однако в дороге дед заболел и умер, оставив на руках у бабушки Ольги четверых детей…
— Вот как бывает в жизни! Я ведь тоже росла без дедушек. Одного расстреляли в тридцать седьмом во время сталинских репрессий, а второй погиб в сорок пятом. Он воевал в Польше, на стороне Армии Краевой (16). — сказала девушка.
На часах бывшей Ратуши ударили куранты. Стайка голубей, мирно ворковавшая на развалинах Доминиканского монастыря, испугавшись, взмыла, громко хлопая крыльями, в белесое летнее небо. Улыбнувшись этому неожиданному происшествию, Сергей и Каролина пересекли по диагонали еще одну площадь — Польскую, — и вышли к Триумфальной арке, на фризе которой была видна надпись, сделанная руками неизвестного резчика по камню: «HAC INTRABAT STANISLAV AVGUST REX DIE XI 9BRIS 1781 ANNO».
— Интересно, каково содержание этой надписи? — спросил Сергей.
— Там написано, что в эти ворота 11 ноября 1781 года проходил король Станислав Август (17), — ответила Каролина.
— Не понятно, почему русские большевики и советские коммунисты не уничтожили эту надпись, да и саму Триумфальную арку, — сказал Сергей.
— В молодости Станислав Август и будущая императрицы Екатерина были любовниками …
— Тем более, советы должны были стереть эту арку с лица землю, чтобы ничто не напоминало ни о польском короле, ни его интимной связи с царицей.
— Ты ошибаешься, Сережа! Я думаю, что воспоминания о короле Станиславе Августе Понятовском греет душу русским, — сказала Каролина.
— Почему это, Каролина? — удивился Сергей.
— Потому что во время его правления состоялся третий, и последний раздел Польши, после чего и Речь Посполитая, давний враг Московии, прекратила свое существование…
— А ты говорила, что один король лучше десяти гетманов!
Каролина пропустила мимо ушей выпад юноши. Однако когда они вошли под своды «королевской» арки, она тихо шепнула ему на ухо:
— Загадай желание и прикоснись левой рукой к стене арки. И все, о чем ты загадаешь, обязательно сбудется.
Сергей, недолго думая, загадал: «Сегодня же поцелую Каролинку!» И прикоснулся рукой к стене арки.
— Загадал? — спросила девушка, заглядывая ему в глаза, вероятно, пытаясь угадать, о чем же он загадал. — Вот и отлично!
— Как скоро сбудется? — спросил он.
— Что сбудется?
— Ну, то, о чем я загадал? — спросил он.
— Ну, это зависит от важности твоего желания! — ответила она.
Каролина настояла, чтобы они зашли в кафедральный Петропавловский костел. Перед тем, как войти под своды церкви, она перекрестились слева направо.
«Так она католичка!» — подумал Сергей. И сам перекрестился: справа — налево, по православной традиции.
В храме, превращенном в музей, Сергей чувствовал себя неуютно. Дневной свет, проникая сквозь стрельчатые окна с витражами, терял силу, превращаясь в свою противоположность. Поэтому в храме стоял торжественно-призрачный сумрак. Реальным казался только один маятник Фуко, висевший под куполом, как бы убеждая своими колебаниями, что планета Земля, действительно, вращается вокруг своей оси.
Покинув храм-музей, Сергей и Каролина обошли его с южной стороны. Проходя рядом с минаретом, они услышали голос гида, сообщавшего современным пилигримам очередную легенду:
— В средине девятнадцатого столетия одна юная панночка полюбила молодого шляхтича, — рассказывала экскурсовод. — Да так сильно, что жить без него не могла. А он насмехался над ее чувствами. Отчаявшись, девушка как-то ночью взобралась на балкон минарета, и бросилась вниз головой…
— Вот к чему приводит любовь! — сказала Каролина, когда они проходили узкой средневековой улочкой, стены которой поросли мхом и лишайником как изжелта-изумрудным осадком времени.
Они остановились на скалистом выступе каньона реки Смотрич, и, не сговариваясь, разом опустились в пожухлую от зноя траву. В воздухе остро пахло чабрецом, полынью, и еще чем-то. Может быть, самой историей. Каролина откинулась навзничь. Сергей склонился над нею. Веки девушки были сомкнуты и слегка подрагивали, рот — приоткрыт в ожидании.
«Вот так сбываются заветные желания!» — подумал, волнуясь, юноша. Но почему-то он не сделал того, о чем мечтал в камере предварительного заключения, и чего он так хотел весь сегодняшний день — поцеловать Каролину.
Сергей лег рядом, взял руку девушки в свою и почувствовал биение ее пульса. «Так, наверное, бьется морская волна о скалистый берег», — подумал он, уже решив для себя, что поедет в Одессу, поступит в мореходку и станет моряком…
Уставшее за день солнце медленно уходило на запад, садилось за башни средневековой крепости. Его прощальные лучи освещали позолоченную скульптуру Богородицы Непорочной Девы. Мария — Покровительница Каменца-Подольского, стояла во весь рост в ладье, установленной на верхушке магометанского минарета и, воздев руки к небу, благословляла этот мир и все сущее в нем…