Глава вторая

 

 

— Папа, мама! О чем вы говорите? Русские бомбят сирийцев, но они никогда не посмеют убивать украинцев! — возмутился я.

Папа посмотрел на меня, как смотрят на умственного инвалида, и сделал резкий вираж на месте. При этом я едва не свалился на обочину пространственно-временного континуума, но в самый последний момент он схватил меня за шкирку и сказал, едва сдерживая раздражение: «Смотри! Смотри, во что твои русские братья превратили Украину».

И предо мной пронеслись голографической чехардой картины ближайшего будущего: опустошенные войной города и села, выжженные сельскохозяйственные угодья, яблоневые и вишневые сады, которые никогда уже не зацветут, и кладбища, кладбища с холмиками свежих могил…

Они будут бить по Одессе, в том числе, по Соборной площади, попадут ракетой в кафедральный Свято‒Преображенский собор.

— Интересные получатся параллели, — сказала, печально улыбнувшись, мама. — В 1936 году эту божью обитель взорвали российские большевики, а в 2023 году по возрожденному храму ударят баллистической ракетой русские национал-социалисты…

— Да, почерк у них один, — согласился с мамой папа.

— Нет, нет! Этого не может быть, — сказал я, в отчаянье.

— А я говорю: может. Уже даже известен день и час, когда это случится, — сказала мама.

«Да, чтобы ты не думал, как бы не бесился, русские начнут эту войну, — откликнулся на события будущего мой Брейн.

— Ну, зачем им это? — спросил я.

— Знаешь, зачем? Они хотят все повторить, хотят снова взорвать Свято-Преображенский собор, а Соборную площадь переименовать в «Площадь Советской армии»?

 «Оказывается, бремя земных забот и воспоминаний не отпускает нас даже здесь, во временном «бесформии», — подумал я. И, обращаясь к родителям сказал:

— Папа, мама, я вынужден покинуть вас…

—Да, тебе нужно спешить. И, пожлауйста, попытайся предотвратить эту войну, если сможешь. — сказала мама.

— Да! Да! Ты должен найти выход и уйти отсюда как можно скорее! — согласился с мамой отец.

И мы продолжили путь. Малая Азия предстала пред плацдармом бесконечных сражений. Куда ни кинешь взгляд, наткнешься на человеческие скелеты, лысые черепа, которыми смерть играет на бильярде.

Над колоннами Христового воинства, идущего горными дорогами Анатолии в Святую Землю, кружили, черные вороны, высматривая добычу.

Впереди конницы — лучшей в средневековой Европе — верхом на белом коне ехал Рыжебородый Фридрих — император Священной Римской империи Барбаросса. Он был облачен в дорогие рыцарские доспехи, пурпурный плащ стелился по земле, заметая следы, оставляемые копытами его лошади.

— Хорошо идут! — сказал отец, обозревая колонны очередного, третьего по счету, крестового похода. — Однако, где же твой выход?

Выход нигде не просматривался. Его здесь и близко не было. Этот факт опечалил моих родителей, они опасались, как бы я не остался с ними навсегда...

— Идем дальше, в Палестину, в Иерусалим! — убеждал я их. — Где же еще искать выход, если не у Гроба Господнего?!

Воспрянув духом, мы воспарили, оставив позади колонны пилигримов и крестоносцев с белыми крестами на груди. Когда нам удалось достичь пределов Святой Земли, нас догнала печальная весть. Император Римской империи Фридрих Барбаросса, переправляясь через небольшую речушку, свалился с коня в воду, его подхватило и унесло сильное течение. Когда крестоносцы, наконец, вытащили своего предводителя из воды на берег, он уже не дышал.

Узнав о бесславном конце Рыжебородого Фридриха, отец сказал:

— Не верь, сын мой, авторитетам, особенно тем из них, кто более других щедр на инициативы и обещания. А лучше, вообще никому не верь и никого не слушай.

— Почему же, отче? — спросил я.

— Они не сомневаются в том, о чем говорят, и не ведают, что творят, и не предвидят последствий того, что собираются содеять, — уточнил он.

Я открыл рот, намереваясь еще что-то спросить у отца об этих авторитетах. Но меня отвлекли замаячившие впереди силуэты. «Мираж!» — первое, что пришло мне на ум. «Миражи — обычное явление в пустыне!»

Услышав характерный шорох и скрип песка, я присмотрелся и увидел семь дромедаров. Они спускались с вершины бархана, неся на своих горбатых спинах седоков. Загорелые лица всадников, резко контрастируя с белыми бумажными платками, повязанными вокруг их голов, напоминали финики в сметане.

На первом верблюде, покачиваясь, вальяжно восседал мужчина, по всей видимости, шейх-эль-кабир, лицом похожий на американского актера Мишеля Шельхуба. За ним, на втором верблюде, следовал некто в летней английской военной форме и пробковом колониальном шлеме.

Кавалькада спустилась к подножию бархана. Бедуины, одетые в халаты туркменского покроя, понуканиями и ударами прикладов, принудили верблюдов встать на колени передних ног. И всадники спешились.

Один из них, тот, который был одет в английскую военную форму, снял пробковый шлем, встряхнул головой и на спину ему пролились волной тяжелые цвета красной меди волосы.

— Это женщина! — вырвалось из уст мамы.

— Вижу, дорогая, но я хотел бы знать, каким ветром занесло эту даму в такую даль? — сказал отец, продолжая с неослабным интересом наблюдать за происходящим в аравийской пустыне.

Неожиданно откуда-то появился еще один любознательный путник и присоединился к нам. Это был мужчина невысокого роста с лицом, испещрёном морщинками-квадратиками, как разлинованный лист школьной тетради по математике. Под мышкой у мужчины торчала красновато-коричневая грелка. И я не мог понять, зачем она ему в такую жару?

— Рад тебя видеть, коллега! — сказал отец, обнимая пришельца и указывая на меня. — Познакомься, это мой сын, Леонид.

— Альберт, — представился старичок, неохотно протянув мне маленькую сухую руку, обтянутую желтой шероховатой кожей в коричневых пятнах. Пожимая ее, я ощутил холодок, исходивший от его небольшой, похожей на устричную раковину, ладони.

— Как ты думаешь, Альберт, это мираж или?.. — спросил его отец, указав рукой  на группу бедуинов, толпившихся в пустыне.

— С точки зрения вероятности или относительности? — вопросом на вопрос ответил Альберт.

— С точки зрения практичности! — сказал, раздражаясь, отец. — Мы хотим знать, кто эта рыжеволосая женщина и что она делает в этой пустыне среди аборигенов?

— Вы не знаете, кто эта женщина? Но и я не знаю, кто она! — сказал Альберт. И стал ходить кругами, не касаясь ногами земной тверди, которой, как я уже заметил раньше, не было под нами.

Наконец, успокоившись, он привычным движением выхватил из-под мышки красно-коричневую грелку, которая оказалась маленькой скрипкой, и подмигнул моему отцу. Тот взял свою лютню, встал рядом с Альбертом. И они разом ударили по струнам.

«Марш Турецкого», — подумал я, слушая музыку.

— Вы ошибаетесь, молодой человек, это не «Марш Турецкого» и даже не «Турецкий марш». Это — мой новый «Концерт для скрипки и альта с оркестром», правда, музыканты безбожно фальшивят, но, поверьте, великую музыку не испортишь даже такой плохой игрой, — сказал мужчина, не известно, откуда взявшийся и стоявший справа от меня. 

Я повернул голову, чтобы лучше рассмотреть того, кто так бесцеремонно проник в мои мысли.

Но его уже рядом не было. Он уходил, показав мне спину. Я обратил внимание на его белокурый парик, длинный камзол с потертыми рукавами на локтях, на узкие облегающие панталоны, белые чулки с подвязками и маленькие серебряные туфельки на высоком каблуке. Незнакомец шёл, маша руками, так, словно он дирижировал оркестром.

«Это же Вольфганг Амадей!» — пронзила меня догадка.

Мне хотелось пойти за ним. Но я не мог оставить маму одну. Она, уткнувшись лицом в мою грудь, плакала, загипнотизированная музыкой, и повторяла: «Не может быть, этого не может быть…»

Наконец, Альберт и мой отец отложили инструменты. Но музыка продолжала звучать. И, казалось, она никогда не закончится.

Растроганный, я перевел взгляд на бедуинов. И увидел, как рыжеволосая женщина с зелеными глазами, сидевшая на песке среди кочевников, тайком утерла слезу.

— А ты знаешь, кто здесь только что был? — спросил я шепотом отца.

— Да, бедный Вольфганг Амадей! — сказал он. — Ему здесь очень одиноко без любимой жены. И он часто приходит к нам, послушать, как мы с Альбертом играем.

— А почему его жена не с ним?

— Она, как и ты, не познала счастья.

Поскрипывая кожей итальянских туфель цвета граната, к нам подошел счастливый Альберт.

— Да, Иван в музыке Моцарта ни одного лишнего звука! — сказал он. И свысока посмотрел на меня.

— Альберт! Ты уже вспомнил, кто эта женщина? — спросила, снедаемая любопытством, мама.

— Минуточку, — ответил Альберт. И, подобно фокуснику, незаметным движением достал из-за спины портативный телескоп, установил его на треноге и прикипел к окуляру.

Его «минуточка» растянулась как минимум на полчаса, а для меня так на целую вечность. Наконец он оторвал глаз от окуляра, демонстративно стряхнул, вероятно, для шика, пыль с колен, которой там не было. И сказал торжествующе:

— А, знаете, я таки вспомнил, кто эта женщина!

— И кто же она? — спросила, затаив дыхание, мама.

— Она шпионка! — сказал простодушно Альберт.

Отец посмотрел на рыжеволосую женщину в стане бедуинов, перевел взгляд на Альберта и, схватившись за живот, захохотал, повторяя: «Шпионка! Шпионка! Ну, ты и юморист, Альберт!».

Таким веселым отца я еще не видел.

—  Да, это — Гертруда Белл. В годы Первой Мировой войны, когда Французская и Британская империи делили наследство третьей, Османской, эта женщина работала на разведку Соединенного Королевства и одновременно умудрилась быть советником у арабских шейхов, — продолжил невозмутимо Альберт.

— И ее не разоблачили? — спросила мама.

— Для них в то время главная задача состояла в том, чтобы изгнать турок. И в этом интересы арабов и англичан совпадали, ̶   сказал Альберт.

— А что эта чертова женщина чертила своим стеком на песке? — спросил, перестав смеяться, отец.

— Ты что, считаешь меня обманщиком? — сказал возбужденно Альберт. И, не дождавшись ответа, сделал резкий выпад в сторону и в мановение ока оказался в стане бедуинов. Те от неожиданности вскочили, схватились за карабины. Но рыжеволосая женщина остановила их царственным жестом руки и посмотрела вопросительно на неожиданного гостя.

Альберт снял с головы шляпу, которой раньше я у него не видел, учтиво поклонился женщине и что-то сказал. Та кивнула в знак согласия головой, улыбнулась и протянула ему руку для пожатия. Перемолвившись с Альбертом несколькими словами, она представила его шейху. Тот повел себя весьма сдержанно, «по-джентльменски». Но по выражению его лица я догадался, что он с удовольствием расстрелял бы этого белого человека, вторгшегося без спроса в его владения. И он сделал бы это, если бы рядом не находилась женщина. Она, по-видимому, имела на него какое-то влияние. Как бы там ни было, они втроем присели на корточки, и женщина стала водить стеком по аравийскому песку…

— Ну, что я тебе говорил! — сказал Альберт, когда снова оказался среди нас, и окинул отца гордым взглядом. — Это, действительно, та самая Гертруда Белл, шпионка Ее Величества…

Отец был явно обескуражен таким неожиданным и опасным фортелем, какой только что выкинул Альберт, переместившись во времени и в пространстве. Но природное любопытство взяло верх над обидой и он, смущаясь, спросил:

— Так что же все-таки она делает, эта чертова женщина среди арабов?

— Кроит, — сказал невозмутимо Альберт.

— Ты хочешь сказать, что она организовала для бедуинов курсы кроя и шитья?

— Как могло прийти тебе такое в голову? — возмутился Альберт. — Она кроит Ближний и Средний Восток, как ей это заблагорассудится.

— То есть? — спросил, озадаченный таким ответом, отец.

— Когда мы втроем — шейх Фейсал, Гертруда и я, присели на корточки, — продолжал Альберт, — Гертруда провела стеком по песку и торжественно заявила, обратившись ко мне: «А, знаете, сегодня я, наконец, проложила южную границу Ирака!»

—  Такое могли позволить себе только императоры, когда кроили карту Европы, — сказал отец.

— А в данной исторической эпохе, как видишь, этого сподобилась женщина, — сказал Альберт. — Не зря ее называли Гертрудой Аравийской, Королевой пустыни, матерью Ирака…

— Ладно, будем считать, что ты меня убедил. Но, скажи, как ты оказался в Аравийской пустыне, совершив, по сути, скачок в другое измерение? — спросил отец.

— Музыка, способствует мышлению. И в перерывах между игрой на скрипке, Иван, я думал. Я решал одну задачу психологического характера, если так можно выразиться, — сказал, смущаясь, Альберт.

— Неужели ты «создал» новую теорию? Тогда, давай, рассказывай, мы слушаем тебя.

— Честно говоря, еще до того, как попасть сюда, я работал над этой spatiotemporal проблемой. Сложность заключалась в кривизне пространственно-временного континуума во Вселенной. Если бы ее удалось закольцевать, можно было бы совершать путешествия во времени. Размышляя, я пришел к выводу, что Пространство не может существовать вне Времени. А само Время ‒ продукт Сознания. Таким образом, соединив их, получаем логически замкнутую цепь: «Сознание — Время — Пространство». Ты понял?

— В общих чертах — да! — сказал папа.

Я же, как ни старался, не уловил никакого смысла в том, о чем говорил Альберт. Но, тем не менее, приготовился слушать дальше.

— Таким образом, — продолжал Альберт, — любая протяженность, которую описывает Сознание, имеет смысл только в контексте самого Сознания. И только. Вот, это и требовалось доказать!

— Понятно, — сказал папа. И невозмутимо продолжил:

 — А что такое эта «протяженность»?

— Это та самая кривизна в пространственно-временном континууме, которую я, наконец, закольцевал.

— Но каково ее практическое применение? — спросил, не сдаваясь, отец.

— Не перебивай, дай доскажу, — сказал Альберт, недовольно взглянув на отца. — Так вот, все, о чем я пытался вам втолковать, я это описал с помощью простой формулы: (L x T): S = NO.

Где L — это life (жизнь), T — это time (время), S — это space (пространства), а NO — это нуль, равный бесконечности…

— Получается, что моя личная жизнь, умноженная на Время, и деленная на Пространство равна Нулю, так, что ли? — спросил, огорошенный открывшейся ему истиной, отец.

— Нулю или Бесконечности, — уточнил Альберт. — Бесконечность — главное в моих разработках. Она упорядочивает хаос и убирает все преграды. Это я вам продемонстрировал в действии, переместившись в Аравийскую пустыню начала ХХ-ого века, и вернувшись назад, к вам.

— Вот он, выход! — воскликнула мама, по-своему истолковав открытие Альберта. — Наконец наш мальчик может покинуть нас и вернуться в свой мир…

— Ну, не знаю. Я до этого экспериментировал исключительно с субстанциальной эфемерностью. А Леонид — он персона, персона оттуда! — сказал Альберт.

— Тогда грош цена твоим изобретениям и теориям, если наш сын не может воспользоваться ими! — сказала раздосадованная мама.

— Ладно, пойду на риск, однако Леонид должен соблюсти одно непременное условие: поверить в то, что он делает, так же искренно и сильно, как верил Иисус Христос, когда он шел пешком по морю! — сказал решительно Альберт.

— Мама кинулась ко мне, спрашивая:

 —  Леня, скажи: ты веруешь? Скажи мне: ты веруешь? 

             Я не хотел, я не мог расстроить маму после стольких испытаний, выпавших на ее долю. И, набрав как можно больше воздуха в легкие, я прокричал: «………..!»

 

 

 CHAPTER THIRTEEN

 

 

Vera Mason and I traveled around Europe irregularly. That is, it didn't have any pre-planned schedule. However, as she herself hinted, our travel routes depended on the number of refugees and migrants from Africa living in a given country or city.

We didn't stay long in Berlin until Vera visited most of Germany's major cities, from Munich to Hamburg. In each of these metropolises, she urged Africans, especially males, to return home.

How do you do it, Vera? You walk up to the first African you meet and say, "Come on, man, pack up, let's go home to Africa! To the Congo, to Zanzibar, to Mali, or to the Togolese Republic?" I asked her once.

"No, of course not," Vera replied. "We usually gather in restaurants, cafes, or spaces provided by municipalities. They're happy to do this, by the way, hoping to quickly get rid of the African refugees who have settled in their cities. My assistants or local activists do the preliminary planning for these meetings. At these gatherings, I tell my compatriots that change is brewing in the lives of each of their countries of origin. However, it won't be successful without you, without your European experience. 'Study, learn vocational skills, go to high school, go to university. Everything you learn here will be in demand back home!' That's what I talk about with African refugees. After all, Africa is our common home.

Meanwhile, while Vera was busy returning Africans to their ancestral homeland, I was living a sybaritic lifestyle—that is, I was living for my own pleasure. And this was the happiness that she promised me when she was going to kidnap me. Moreover, I was idle myself and was teaching Brain to live one day. However, he didn't enjoy this kind of pastime. He wanted to act, create, build—in short, to be engaged in something. But then again, is visiting museums and experiencing Berlin's cultural life really "idleness"?

  One day, while Vera and I were relaxing on a boat trip along the Spree River, taking in Berlin's sights and landscapes, Brain seemed to tug at my tongue. So, I said, "Vera, you work so hard, come on, let me help you. If you want, Brain and I can brainstorm and create something that will make your work more enjoyable..."

She snorted indignantly and said that her job was already enjoyable. And she started asking me who this Brain was. She asked me to introduce her to him. But I couldn't even imagine how to do that—that is, how to introduce Vera to Brain? And, most importantly, what would she think of me when she found out who or what this Brain was?

Realizing what I was saying, I backtracked. I tried to convince Vera that everything I'd just said was nonsense, a bad joke. I asked her to forget about the whole conversation. But she insisted. "I think you're hiding something from me. And I don't want you falling in with the wrong crowd, going to prostitutes, or, worse, getting addicted to drugs. So, go ahead, introduce me to this Brain," she declared categorically.

Fortunately, Vera, so preoccupied with her humanitarian mission, soon forgot about that conversation, and everything went on as usual. She dealt with the refugees, while Brain and I wandered around Berlin, visiting museums, and engaging in metaphysical debates. In particular, we discussed the possibility of God's existence as a supreme supernatural being and his influence on human life. In short, we behaved like two high school students discussing a topic we knew nothing about, each trying to prove to the other that one of us was smarter than the other. When our supply of irrational proofs ran low, we resorted to the philosophers of the past. Brain was better at this than I was. And when he quoted Voltaire's apothegm: "If God did not exist, he would have to be invented. But he doesn't need it," I gave in, acknowledging Brain's victory in this debate and accepting my defeat.

One day, we headed to Museum Island, determined to visit the Pergamon Museum. However, it turned out that this Berlin antiquities repository was closed for renovation. Nevertheless, thanks to Brain's unique abilities, we managed to penetrate the museum's inner sanctum and see the crown jewel of its exhibition—the Pergamon Altar of Zeus.

As I stood before this altar, gazing at the relief depicting the battle of the gods with the giants, I was overcome by strange feelings. What was happening to me then resembled, as the medical encyclopedia explains, "symptoms of depersonalization/de - realization." This is when a person experiences a feeling of detachment from their body and the world around them. The same thing happened to me.

Incredibly, the next moment I became an ancient god, fighting for the truth under the banner of Zeus. As the battle with the giants reached its climax, Brain called out to me, "Leo! Leo!" And I, laying aside my double-edged xiphias, returned to the twenty-first century A.D.

In essence, Brain saved me from the pitiful fate that would have awaited me had I remained on that battlefield. The era of antiquity would have ended, and I, like the other ancient gods, would have been transformed into a beautiful, but immobile and silent statue...

"Yes, Brain's intervention was very opportune," I thought. And, brushing the dust from my knees left behind by the battle between the gods and the giants, I approached the museum's next exotic exhibit—the Gate of Ishtar, the Babylonian goddess of fertility, love, and war.

“Amazing!” I said, seeing these gates and piers of a piercing blue color with images of mythical animals on them.

“Yes, German restorers know how to throw dust in people’s eyes, no worse than they did during the time of Tsar Nabucco II,” stated Brain.

"What do you have against Nabukudurriutsur?" I asked.

Brain paused for thought. I felt the ground slipping from beneath my feet. And a second later, I was already under the transparent dome protecting the museum complex from the elements.

"Where are you going, Odysseus?" Someone shouted after me. Reacting to the voice, I turned around and saw Leonid Petrenko — yes, my identical twin brother. We coexist in a single, shared body. And this isn't idle fiction, but a medically proven fact that even the paradoxical Freud wouldn't dare dispute.

After Vera Mason presented me with a Romanian passport, it became easier for my brother and me to identify each other. Out of modesty, I began calling myself by the impostor's name—Leo, Leo Lupo—while my brother remained under our legal name—Leonid Petrenko.

The only difference between him and me is that, due to his utter laziness, he forgot how to fly, so he always remained on the ground. And every time I ventured outside, he would get angry, gloat, and, laughing at me, call me Odysseus, Gagarin, or Neil Armstrong.

However, I never held a grudge against him. And then, seeing my brother's small figure from above, I took pity on him as a human being and, forgiving him for yet another hooligan outburst, I rose even higher.

The Spree River, Museum Island, the cathedral, numerous Muslim minarets, and with them all of Berlin and its suburbs, receded northward, diminishing in size and finally vanished over the horizon. I, without even knowing why, "straddled" one of the Earth's magnetic field lines and headed south.

Ahead, faster than I expected, the hills of Asia Minor loomed in the blue haze. Those same hills over which, during the Crusades, my father, mother, and I flew to the Holy Sepulcher to find our way out…

However, this time I found myself alone in Western Anatolia, and much earlier than before, around 400 BCE by Earth reckoning, which didn't really matter. For in the space-time continuum I inhabited, there were no gradations of hours, days, months, years, centuries, or past, present, and future. There was only one thing, without beginning or end: Time.

Checking the star chart, I determined that I was approximately on the 37th parallel, between the 37th and 42nd meridians east. This was Ionia, the land of one of the four ancient Greek tribes. I landed near the mouth of the deep Maeander River, which flowed into the Gulf of Miletus. It was a beautiful place among vineyards, orange and olive groves. In the distance, herds of horses, flocks of goats, and sheep grazed on lush pastures.

Surveying the historical landscape, I discovered with regret that I had arrived in Asia Minor too early, before the Pergamon Altar of Zeus was erected. This would have occurred sometime between 283 and 133 BCE, during the heyday of the Pergamon Kingdom. Consequently, even I, a time-traveling pilgrim, was not given the privilege of seeing something that does not exist in nature. Something that had not even taken shape as an idea or an artistic image in the minds of architects who, likewise, had not yet been born, and it is unknown whether they will ever be born, in this fragile and violent world, where the birth and death of man depend on such humanists as Nebuchadnezzar, Darius, Xerxes, or Alexander the Great. In short, I was not fortunate enough to see the original Pergamon Altar of Zeus and then compare it with the Berlin "remake."

While I was deciding what to do in this situation, I heard the clatter of hooves; three horsemen were galloping from the sea. Instinctively, I jumped aside and hid behind a grape bush, covering myself with a five-fingered leaf. And when the horsemen had gone, I burst into hysterical laughter, remembering that in my current state, no one could see or hear me.

A barely discernible silhouette appeared on the road running alongside the vineyard. I sinfully thought it was a phantom of my grandfather Stepan, who has been following me everywhere lately. However, upon closer inspection, it turned out to be a living person, probably a local. His face was Caucasian, with inquisitive brown eyes, a straight nose, and medium-full lips. He was dressed in a traditional green Ionian linen chiton, fastened with brooches on his left shoulder. On his feet were lightweight, leather-soled ipodimata sandals. It was hot, and he wore no himantia or chlamys.

An Epirus molosser, a dog capable of holding its own against even a lion, strode proudly beside the Greek. As it passed, the dog glanced sideways at me without even turning its head. It probably didn't so much see me as sense me, as a presence that shouldn't exist but, contrary to common sense, existed. Confused, it stalked on, pressing its side against its master's leg.

But that wasn't what preoccupied me more than the Greek's beard. And while I was trying to remember where and on whom I'd seen such a beard, three barefoot youths, dressed in colorful tunics, passed by, deep in conversation. As I watched them go, I continued to wonder who else had such a distinctive beard, combed toward the center, like that Greek's...

"What are you thinking about, Leo?" Brain asked, having nothing better to do.

"About the beard!” I spoke.

That is the beard of the Greek?" he asked.

"Yeah! I think I've seen someone with a beard like this before!"

"You probably mean the beard of Herodotus from the herm kept in the Roman National Museum of Palazzo Massimo in Terme."

“But I’ve never been to Rome,” I replied.

"Well, you might have seen this artifact on the internet and remembered the structure of the beard on the sculpted head on that Italian herm," Brain suggested further.

“Yes, perhaps,” I said, losing patience.

"So!" Brain continued. "The meticulous Italians, having compared several known sculptural portraits, came to the conclusion that the head carved on that herm is indeed that of Herodotus of Halicarnassus..."

"Are you trying to convince me that the Greek who walked past us is the same Herodotus, the 'Father of History'?" I asked, confused.

"Well, Marcus Tullius Cicero would bestow that title upon him, but that would happen much later. Before that, Herodotus was simply a teacher of history and geography," Brain stated without much reverence.

"Well, then, those three youths who followed him must be his students," I decided. And without thinking twice, I set off in pursuit. Thus, trying to catch up with Herodotus and his students, I found myself in Miletus, a large and wealthy port city, considered one of the Seven Wonders of the Ancient World.

After wandering through the streets drenched in the southern sun, I seemed to be in the northern part of the city. Finally, I spotted a man whom Brain and I identified as Herodotus by the distinctive texture of his beard. He and his students were just passing under the arch of the Miletus Market gate, heading to a grocery store. After haggling with a Persian kapylos, he took two pounds of goat cheese, unleavened barley cakes, dates, and a small clay amphora of wine, paying for everything in ancient Greek “eurodrachmas.”

Leaving the market, the group, led by the teacher, turned down a crooked street lined with filthy one-story shacks, which I guessed housed slaves, and emerged beyond the city fortifications. In the distance, a hill loomed, with a verdant grove on its western slope, and Herodotus and his students headed toward it.

Finally, the group stopped at the edge of the forest, near a century-old oak tree, around which flat stones were scattered in a checkerboard pattern, resembling lounge chairs. When the teacher sat down on one, the young men who had come with him settled around him. "An open-air gymnasium," I thought. Herodotus, meanwhile, picked up a barley cake, broke it into pieces, and distributed it to the students. There was something familiar in the teacher's gesture. And I recalled the biblical legend of "the five loaves of bread and the two fishes..."

I looked at the Greeks sitting in a circle around a century-old oak tree and thought, "How naturally they fit into the milieu of the ancient world..." And immediately a soft, velvety voice rang out, as if coming from far away, perhaps from another place and time. It was the voice of Herodotus. Unrolling a voluminous scroll, he read:

"According to knowledgeable people from the East, the Phoenicians were the ones to blame for the discord between the Greeks and the barbarians. It all began when their merchants abducted Io, the daughter of the Greek king Inachus... Then women were kidnapped one after another. Thus, the Greeks, in revenge for the abduction of Io, abducted the princess Europa from the Phoenicians, and stole the daughter Medea from the king of the Colchians. And already in the next generation, Alexander, the son of the Trojan king Priam, having learned of these abductions, himself desired to abduct a woman from Hellas. And without a second thought, he stole the princess Helen from the Greeks.

And, pausing, Herodotus read the following paragraph: "In any case, he is wise who does not care about abducted women. It is clear that women would not be abducted if they themselves did not want it..."

This ancient Greek's dictum struck me with its depth and frankness. And I thought of Vera Mason, imagining her disappointment at not finding me in our rented Berlin apartment on Hochstrasse; and I immediately cut short my protracted "business trip" to Asia Minor...

I arrived in Berlin on time; Vera hadn't yet returned from her trip to Bonn. Considering the flight time and the taxi ride from Berlin Brandenburg Airport to the city center, she wouldn't be home until 7 or 8 PM.

The wall clock showed a quarter to six, and I had plenty of time to make dinner. Usually, if Vera and I aren't dining out, she cooks herself, usually Togolese dishes. Of course, we eat chicken more often; it's easier to cook. However, after visiting Asia Minor and classes at the Herodotus Gymnasium, inspiration struck. I decided to impress Vera with my culinary talent by preparing gboma-dessi, a dish that, according to Vera, triples male potency.

Opening the refrigerator, I found about a pound of beef and a saddle of goat. In the lower compartment were other necessary ingredients, including ginger, spinach, onions, peppers, and tomato sauce. Everything I needed! And I set about preparing the bomb dish...

It was already around 7:30 p.m. when I finally finished cooking dinner and hurried to the bathroom to draw water for Vera. After adding sea salt and pine extract to the water, I heard the doorbell ring, playing a fragment of the overture to the opera "Nabucco," and dashed into the hallway, threw open the front door, and, to the solemn music of Verdi, let Vera into the apartment. 

"Oh! Divine melody, divine aroma!" Vera exclaimed, listening to the music and catching the scents emanating from the kitchen.

"And the pine bath is ready, Fraulein," I said.

"Thank you, my dear," she replied, and walked regally toward the bathroom.

"In the meantime, I'll set the table," I replied.

About fifteen minutes later, Vera's voice came from the bathroom:

"Leo, my boy, where are you? Come here, let's wash my back..."

"She's already bossing you around like her slave!" "Come here, let's wash my back..." Brain commented on Vera's words, ironically and jealously.

"The heart is deceitful above all things and desperately wicked; who can know it?" I repeated the prophet Jeremiah's revelations to myself and followed Vera's voice, like cicadas following the call of their love partners.

 Анатолий Михайленко

 ВСТРЕТИТЬ ВОСХОД СОЛНЦА

Фред Грак — мужчина с едва заметной изморозью седины на висках, пронзительно голубыми глазами и глубокими саркастическими складками в уголках рта, — сидел, ссутулившись, за компьютером и пальцы его рук задумчиво пробегали по клавиатуре. Он заканчивал очередную статью о проблемах рыболовства в лиманах и озерах Юго-Западного Причерноморья. Осталось дописать последний абзац, и он подыскивал слова, чтоб концовка статьи получилась, как всегда, выразительной и запоминающейся.

Не успел он завершить фразу и поставить точку, как в редакционный кабинет, сверкая наголо бритой головой, ввалился его старый приятель Макс.

— Ну, что, трудоголик, пашешь? — спросил он, в ироничной улыбке скривив рот, выказывая тем самым презрение к подённому труду Грака.

Как всегда, в руке Макса была вместительная дорожная сумка, без которой его трудно было себе представить. В ней, как правило, он носит редкие книги, набор старинных открыток, газеты, да мало что ещё. Поставив сумку на пол, он сел на соседний стул и сказал серьёзно, словно отчитываясь перед Фредом:

— Вчера мне улыбнулась удача. Когда утром я шел к трамвайной остановке, увидел в траве, у самого тротуара, какую-то бумаженцию — она так и притягивала меня к себе. Я подошёл ближе, присмотрелся — и точно! Это оказалась банкнота в сто баксов! Так что заканчивай свою глупую работу, пойдем, я угощу тебя выпивкой и закуской.

В этих словах Макса не было позы. Удача, действительно, сопутствует ему, материализуясь то в виде золотых украшений, то мобильных телефонов, то денежных знаков различного достоинства.

Как-то на паруснике «Эней», построенном местными энтузиастами, Макс ходил в Грецию. По прибытию в порт Пирей у команды судна закончилась валюта. Настроение у всех было ниже ватерлинии. Только Макс, единственный член команды судна, не потерял способности соображать и действовать.

— Взял я свою сумку и пошёл бродить по причалам порта и его окрестностям, — воспоминал он, — Там найду драхму, там — две. К вечеру я насобирал пригоршню монет. Этого оказалось достаточно, чтобы съездить в Афины и посмотреть Акрополь с его знаменитым Парфеноном, и многое другое. Одним словом, вещи любят Макса. Все мало-мальски значимое само идёт ему руки, вероятно, чувствуя обаяние его личности.

Как-то он спас от гибели несколько картин известного одесского живописца. Произошло это самым банальным образом. Любимая жена и муза художника после его кончины выбросила надоевшие ей пейзажи и натюрморты на дворовую помойку, чтобы они больше не мозолили глаза. Их бы так и свезли на городскую мусорную свалку, если бы по счастливой случайности в этом месте и в это время не оказался Макс. Он-то и подобрал живописные полотна, которые, естественно, пополнили его коллекцию. Благодаря такому свойству своего характера, Макс стал коллекционером. За несколько десятилетий благодаря случайным и неслучайным находкам и целенаправленным поискам он оказался обладателем обширного собрания украинистики. То есть литературы и предметов искусства, относящихся к истории и культуре Украины…

Как только друзья, покинули здание редакции и ступили на тротуар, Макс наклонился и поднял с асфальта «никельку» — монету достоинством в одну копейку.

— Вот монета, за неё ничего не купишь, но и она имеет свою ценность для коллекционера. Я собираю их, и храню в бутылках из-под шампанского. — сказал он, пряча монету в карман.

— Мы что, так и будем ходить по городу, собирая монеты? — спросил Фред.

— Не шуми, я веду тебя туда, куда надо, — сказал вызывающе Макс.

Они прошли несколько кварталов по улице Канатной и оказались у винного погребка с символичным названием «Марина».

— Следуй за мной, — сказал, не оглядываясь, Макс. И они по крутой лестнице спустились в погребок, напоминавший корабельный трюм.

Сделав заказ, друзья сели за стол, подальше от посторонних глаз. Выпив по первой, с аппетитом стали закусывать конченой мойвой с «черным» ржаным хлебом. Захмелев, Фред в пол ока наблюдал за Максом. Тот брал в руки рыбину, снимал с неё серебристую шкурку и отделял мякоть от хребта. Затем, открыв рот пошире, чтобы жир, стекая по его пальцам, не попадал ему на рыжие усы и бороду, клал в него кусок мяса и, жуя, смачно чмокал беззубым ртом.

После третьего стакана на столе появилось сало, которое Макс достал из своей бездонной дорожной сумки.

— Не стесняйся, закусывай, сало я сам солил, — приговаривал он, подчерчивая тем самым, какой он справный мужик и хозяин…

Макс Тарасюк, появился в Одессе вначале 60-х годов прошлого века, поступив в один из вузов. Здесь он встретил и полюбил девушку Джему, которая стала его женой. Вспоминая этот факт своей биографии, он, улыбаясь, смущённо констатирует: «Думал, женюсь на эстонке, а оказалось, что женился на еврейке…»

— Так вот почему о тебе говорят: «Жидовствующий Тарасюк», — сказал Фред, закусывая выпивку салом.

— Да, патриоты упрекают меня, мол, «ты сам украинец, а родил детей евреев». А между тем у евреев и у нас, украинцев, очень схожие судьбы.

— Тем, что мы, как и они разбрелись по всему свету? — спросил Фред.

— И тем, что они, как и мы, долго шли к своей государственности, — уточнил Макс.

Так, за выпивкой и разговорами, они коротали время. Вспоминали друзей, говорили о персональной выставке живописи Николая Прокопенко, о неутихающих скандалах в местном отделении национального союза писателей.

В погребок пребывали посетители. В нем стало шумно и душно, от сигаретного дыма першило в горле. Но больше всего друзей донимали любители «караоке». Они громко исполняли песни, безбожно перевирая мелодии.

— Все, я не могу больше слушать это завывание, — занервничал Макс, вытирая руки салфеткой. — Поехали, проведём этот вечер у меня на даче.

— Поедем, если на рассвете пойдём встречать восход солнца, — сказал Фред. Он с юности полюбил таинство зарождения нового дня, а с ним и новых надежд.

Оказавшись на даче, друзья расположились за столом в центре фруктового сада. Над ним свисала змеёй, покачиваясь, экзотическая лиана, привезённая Максом из Крыма. У ограды напротив рос куст кизила, привлекая внимание густой зеленью листьев и пунцовыми как капельки венозной крови плодами. Лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь листву дерев, падали яркими пятнами на кровлю соседней дачи. Фред, прикрыв глаза, наслаждался пением птиц, в пол уха слушая жалобы Макса.

 — Я трижды обращался в городской совет с просьбой о выделении помещения под мою коллекцию, но ни разу не встречал у чиновников понимания. — говорил он, — А ведь она могла стать основой городского музея украинистики…

— Ты, Макс, не туда и не к тем обращаешься за помощью. Ищи поддержку у тех, кто ценит своё культурное наследие, и не чурается чужого, — отвечал на сетования друга Фред.

— Ты кого имеешь в виду? — спросил Макс, скосив свои хитрые глаза на Фреда.

— А хотя бы евреев! — сказал невозмутимо тот. — Благодаря их усилиям в Одессе действуют центр еврейской культуры, музей современного искусства, театр, не ровен час, они и тебе помогут.

— Ну, ты дашь! — воскликнул Макс.

— Ты же сам говорил, что у евреев и украинцев схожие судьбы. А по мне, так эти два народа доказали миру свою избранность.

— Чем же? — спросил Макс.

— Как чем? Своими страданиями, — сказал Грак.

— За это следует выпить! — только и смог ответить, Макс. И друзья чокнулись чайными чашками с чёрным как загустевшая кровь вином.

Не успели они выпить по второй, как скрипнула калитка и на садовой дорожке показалась молодая женщина, рядом с которой шёл мальчик.

— Пришла моя дочь, Юля, — сказал Макс. И пошёл встречать прибывших.

Прошло минут двадцать, прежде чем он вернулся вместе с темноволосым мальчиком лет семи.

— Знакомьтесь, — сказал Макс, — это мой внук Владимир. А это — дядя Фред.

Володя оказался не по летам пытливым и вдумчивым ребенком. Он обстоятельно расспросил Фреда, где он работает, чем занимается, какая у него семья. И, вероятно, решив, что имеет дело с человеком, который может пригодиться в жизни, «забил» в свой мобильник телефонный номер Фреда.

— Володя, мы с твоим дедом собираемся пойти встречать восход солнца. Ты с нами? — спросил его Фред.

— Непременно, — ответил, не задумываясь, тот. Но на всякий случай посмотрел вопросительно на деда.

— Пойдет, обязательно пойдет, — сказал Макс. — А сейчас — спать!

Макс и Володя ушли в дом, после чего в комнате погас свет. А Фред Грак остался в саду один. Забравшись в гамак, он наслаждался тишиной летней ночи, пьянящим бризом, дующим с моря. И, замечтавшись о завтрашней встрече восхода солнца, уснул.

Проснулся он чьего-то прикосновения. Это был Макс, протирающий сонные глаза.

— Если хотим поспеть к началу восхода, надо спешить, — сказал он.

Фред как на пружинах выскочил из гамака. И к своему немалому удивлению, увидел стоявшего рядом Володю. Глаза мальчика горели решимостью. Он нетерпеливо ждал, когда же, наконец, взрослые соберутся в путь.

Не позавтракав, они втроем вышли за калитку в узкий сонный переулок, ведущий к морю. Впереди по влажному от утренней росы асфальту шагал чернявый мальчик с ослепительно белой кипой на макушке. На груди у него болтался театральный бинокль.

Неожиданно в предрассветной тишине послышалось тихое пение. С каждым шагам пение становилось все громче и внятнее. Это, не обращая внимания на взрослых, пел маленький Володя:

Сонце сходить і заходить, як в раю,

Я цілую не чужую, а свою –

Житню, калинову, стиглу веселкову

Землю українську золоту,

Землю українську золоту… Меньше