Глава 19

 

 

 

Машина проскочила очередной перекрёсток. Полицейский в кепи, пытавшийся перегородить дорогу своим хлипким пластиковым барьером, в последний момент отпрыгнул в сторону, выронив рацию прямо в лужу. Я лишь бросил на него мимолётный взгляд, перевела передачу, и «Кадиллак», взревев всеми своими цилиндрами, пошёл на подъём, к сердцу французской столицы.

И вдруг нам показалось, что мы попали в гущу какого-то бесконечного карнавала. Июль 2021 года превратил Париж в один сплошной, безумный и пугающий венецианский театр. Масочный режим, ставший обязательным в любом общественном месте наряду со строгими медицинскими справками, породил совершенно немыслимую эпидемию — эпидемию новой масочной моды.

Дед Степан был по-своему прав: это действительно напоминало бал во время чумы, только поставленный лучшими парижскими режиссерами. Французский бомонд послушно натянул намордники, но сделал это с таким шиком, что вирус, казалось, должен был умереть не от антисептика, а от зависти. Мимо мелькали шелковые маски в тон дизайнерским платьям, бархатные повязки с монограммами Louis Vuitton, стразы Swarovski, отражающие свет неоновых вывесок, и те самые павлиньи перья, так возмутившие деда. Париж превратил медицинскую необходимость в финальный штрих к своему вековому лицемерию.

— Это не маскарад, дед Степан, — отозвался Брейн из глубины черепной коробки, слегка вибрируя от удовольствия при виде такого торжества семиотики. — Это триумф адаптации. Человек — существо символическое. Если его заставить носить тряпку на лице, он расшибет лоб, но сделает её произведением искусства. Брижит Макрон, между прочим, на официальных приемах появляется в масках, идеально скроенных под её строгие костюмы-двойки. Это новая вежливость.

— Вежливость? — буркнул я, паркуясь у «Олимпии». — Это легальный способ стать кем-то другим, Брейн. Когда город прячет лицо, у него развязываются руки. Какая ирония: вечер посвящен освобождению Африки от колониального гнета, а вся европейская элита добровольно заковала свои рты в дизайнерские кандалы.

Но то, что мы увидели у входа в «Олимпию», заставило замолчать даже Брейна. План французского дипкорпуса по «эстетизации» страха разбился о подлинную, первобытную реальность.

Африканская диаспора Парижа приняла вызов санитарного регламента, но перевернула его правила с ног на голову. Если белые господа пришли в масках от кутюрье, маскируя свой страх перед микробами, то темнокожие гости явились в масках своих предков.

Это было пугающее и одновременно завораживающее зрелище. Под вспышками фотокамер, рядом с дипломатами в черных смокингах и шелковых повязках, стояли люди в массивных, вырезанных из темного дерева масках народностей догонов, бамбара и йоруба.

 Из прорезей тяжелых ритуальных личин — крокодилов, антилоп и свирепых духов — на растерянный парижский бомонд смотрели живые, горящие глаза. Эти маски не защищали от ковида. Они защищали от забвения. Они пахли не прачечной «шанель», а сухой землей, костром и кровью жертвенных птиц. Наследники дедов-прадедов принесли в центр ковидной Европы своих богов, и на фоне этих вековых тотемов маски с павлиньими перьями европейских дам вдруг стали выглядеть жалкими и дешевыми.

Вера-Вирджиния вышла из машины, и её взгляд цвета темного янтаря мгновенно зажегся, отразив этот парад двух цивилизаций. Она не надела шелк. На её лице была легкая, сплетенная из золотых нитей сетка, которая ничего не скрывала, а лишь подчеркивала её царственные губы.— Ну что, Лёня, — прошептал проснувшийся Лео, заставляя наши общие пальцы поправить узел галстука. — Твоя «Железная баба» Эйфеля сегодня точно подвинется. Африка забирает этот Париж себе. Вместе с его санитарным диктатом.

Атмосфера внутри была наэлектризована до предела. Проходы и партер были забиты земляками Веры — африканскими беженцами и мигрантами, которые заполнили зал до отказа. В первых рядах, в строгих костюмах и национальных одеждах, сидели послы всех стран Африки южнее Сахары.

Но самым невероятным было другое: организаторы вечера стёрли грань между цивилизацией и дикой природой. Прямо в зале, среди ошеломлённой публики и в проходах между креслами, величественно и спокойно разгуливали настоящие дикие звери — грациозные гепарды, львы и антилопы, привезённые под контролем зоозащитных фондов, что придавало действу характер священного африканского ритуала. Всё это происходило под гипнотические, пронизывающие до глубины души ритмы традиционных африканских мелодий.

В правительственной ложе, ярко освещённой прожекторами, появилась первая леди Франции Брижит Макрон. Зал на секунду притих, когда она подошла к микрофону, чтобы официально открыть этот исторический вечер.

— Уважаемые дамы и господа, дорогие гости, — её голос эхом разнёсся по сводам «Олимпии». — Для меня огромная честь стоять здесь сегодня. Франция с глубоким уважением и благодарностью относится к колоссальной, самоотверженной работе, которую проводит Конгресс африканских женщин. Ваша программа по добровольному и достойному возвращению африканцев на их историческую родину, к своим корням — это великий шаг для будущего обоих наших континентов.

Брижит Макрон повернулась в сторону Веры, и её голос приобрёл особую торжественность:— За выдающийся вклад в гуманитарную миссию, защиту прав женщин и укрепление связей между народами, от имени Президента Республики я имею честь вручить высшую награду Франции.

Под оглушительный шквал аплодисментов, перекрывающий даже рокот африканских барабанов, первая леди прикрепила к платью Веры Мeйсон орден Почётного легиона. Зал буквально взорвался криками одобрения. Дикие львы в проходах глухо зарычали, словно приветствуя свою королеву.

Брижит Макрон сделала шаг назад, уступая сцену. Вера подошла к трибуне. На неё смотрели сотни тысяч глаз в зале и миллионы по телетрансляции. Её программная речь от Конгресса африканских женщин была готова сокрушить старый миропорядок.

Вера сделала глубокий вдох и положила ладони на края трибуны. Орден Почётного легиона тускло блеснул в лучах прожекторов. Музыка стихла. Огромный зал «Олимпии» замер, даже дикие звери в проходах прекратили своё движение, словно подчиняясь воле оратора. Стоявший за кулисами Леонид видел, как напряглись спины послов в первых рядах.

— Братья и сёстры! Уважаемые гости! — голос Веры, глубокий и сильный, разнёсся под сводами зала. — Сегодня мне вручили эту высокую награду. Я принимаю её, но не как знак личной заслуги, а как признание долгого, мучительного пути, который прошёл мой народ. Но пришло время сорвать маски лицемерия. Наступила новая эпоха. — Она подняла голову, устремив прямой, бескомпромиссный взгляд в ложу, где сидела Брижит Макрон. — Столетиями Европа строила своё благополучие на наших плечах. И сегодня мы говорим прямо: европейским странам пора не просто приносить извинения, им пора искренне, деятельно покаяться перед полуторамиллиардным народом Африки за века угнетения, рабства и колониального гнёта! — В партере прокатился глухой гул одобрения. Вера жестко ударила ладонью по трибуне: — Вы объявили «зелёную революцию» и спасение планеты от экологической катастрофы. Но какова цена вашей чистой совести? Я заявляю от лица Конгресса африканских женщин: мы выдвигаем жёсткое требование немедленно прекратить варварский грабёж кобальтовых шахт Колвези и других месторождений редкоземельных металлов и ископаемых! Наша земля — это не бесплатная площадка для производства аккумуляторов для ваших модных электромобилей, за которые наши женщины и дети оплачивают своим здоровьем и жизнями, получая за это жалкие три доллара.

Послы стран южнее Сахары начали переглядываться, на лицах некоторых заиграли гордые улыбки, другие испуганно косились на французскую делегацию. А Вера продолжала, и её голос звенел от праведного гнева: — Но вы не просто забираете наше богатство. Развитые страны превратили наш цветущий континент в своё глобальное отхожее место! Тонны вредных отходов производства, горы использованных автомобильных шин из США и Европы свозятся на территорию африканских государств. Их количество уже превысило все разумные и неразумные пределы! Вы душите нашу природу своим мусором, заявляя при этом о защите окружающей среды и гуманизме. Этому положен конец. Новая эпоха глобализации — это не колониализм под новой вывеской. Настоящая глобализация предполагает справедливое распределение всех ресурсов: интеллектуальных, культурных и материальных.

Вера обвела взглядом забитый до отказа зал. Её глаза блестели. Это был манифест абсолютной свободы.

— Мой любимый и гордый народ! — обратилась она напрямую к мигрантам и беженцам. — Наш Конгресс делает всё, чтобы вернуть африканцев домой. И я призываю вас: возвращайтесь на родную землю! Хватит строить чужие столицы, терпеть унижения и жить на задворках стареющей Европы. Возвращайтесь, чтобы вместе, своими руками строить наше собственное, великое и свободное будущее! Африка должна принадлежать африканцам!

Зал буквально взорвался. Люди вскакивали со своих мест, скандируя её имя. Лев в проходе партера издал мощный, раскатистый рык, слившийся с овацией сотен людей.

Леонид за кулисами перевёл дыхание и посмотрел в правительственную ложу. Брижит Макрон сидела с каменным лицом, её вежливая улыбка растаяла, а помощники из Елисейского дворца уже что-то лихорадочно строчили в своих смартфонах.

— М-да, Лёня... — раздался в моей голове тихий, восхищённый свист Брейна. — Похоже, орден Почётного легиона обратно они уже не попросят, но из Парижа нам, возможно, придётся уезжать очень быстро. Французский МИД сейчас коллективно пьёт корвалол.

А дед Степан, чья призрачная фигура соткалась в тёмном углу за сценой, довольно крякнул, поправив пилотку:

— Правильно девка врезала. По-нашему, по-фронтовому. Навела шороху в ихнем Париже.

— Мои глубочайшие извинения, Леонид. Я недооценил масштаб прагматизма европейской элиты, — мгновенно отозвался Брейн, и в моём сознании одна за другой начали перестраиваться геополитические схемы. — Пока я просчитывал логистику дипломатического скандала, мадам Макрон уже просчитала траекторию на президентские выборы Франции 2027 года. Гениально. Конституция запрещает Эмманюэлю третий срок подряд, но она ничего не говорит о его супруге. Вера Мейсон для неё сейчас — не угроза, а чистая электоральная катапульта.

Я снова посмотрел в сторону правительственной ложи. Каменное выражение лица Брижит Макрон сменилось едва заметной, но хищной и торжествующей улыбкой опытного игрока. Она не просто слушала Веру — она буквально конспектировала её тезисы, примеряя их на себя.

Африканский электорат Парижа, многомиллионная община мигрантов и беженцев, которые только что устроили овацию Вере — это колоссальная политическая сила. Если Брижит возглавит этот тренд, если она пообещает законодательно прекратить завоз токсичных отходов в Африку и пересмотреть контракты по кобальту, она в одночасье обеспечит себе безоговорочную поддержку «Нового Парижа».

Пока зал «Олимпии» продолжал неистовствовать под раскатистые ритмы барабанов, к Вере, только что сошедшей с трибуны, сквозь толпу телохранителей протиснулся личный адъютант первой леди. Он вежливо склонил голову и передал Вере изящную карточку из плотной дорогой бумаги с тиснёным гербом Елисейского дворца.

— Что там? — тихо спросил я, подойдя к Вере со спины, пока гепард у наших ног лениво потягивался на ковровой дорожке.

— Приглашение на закрытый ужин в загородную резиденцию, Лёня, — Вера повернула ко мне лицо, и в её глазах цвета швейцарского шоколада мелькнул опасный огонёк. — Только мы, она и Эмманюэль. Похоже, наше турне приобретает совершенно иной оборот.

— Смотри в оба, девка, — подал голос дед Степан, материализовавшись в тени кулис и недоверчиво сплюнув на паркет. — Эти буржуины мягко стелют, да жестко спать. Наградной крест на грудь повесили, а сами уже думают, как твою конницу в своих интересах запрячь. У них на уме своя выгода.

Дед Степан был по-своему прав, но Брейн в моей голове уже вовсю анализировал открывающиеся перспективы:

— Леонид, это невероятный шанс. Мои алгоритмы показывают, что Брижит Макрон вынашивает планы по созданию принципиально нового, мощного центристского движения. Эмблемой, поговаривают, они хотят сделать исчезающего белого носорога — как символ защиты угнетённых экосистем Юга и бескомпромиссной силы. Если Вера согласится на это партнёрство, Конгресс африканских женщин получит такие ресурсы, о которых в Колвези даже мечтать не могли. Но и цена будет высока — Вера станет главным лицом чужой предвыборной кампании.

Вера спрятала карточку с золотым тиснением в сумочку, сделала последнюю затяжку своей самокрутки и уверенно зашагала к выходу из «Олимпии». Дикие звери уступали ей дорогу, а вслед нам всё ещё летел восторженный гул её земляков.

На улице нас встретил всё тот же душный, пропитанный ковидным оцепенением парижский вечер конца июля 2021 года. Наш монументальный «Кадиллак» ждал у дверей, поблёскивая мокрым чёрным лаком под неоновыми огнями бульвара Капуцинок. Я открыл для Веры пассажирскую дверь, обошёл машину и сел за руль.

— Куда едем, Лёня? — тихо спросила она, устало откинувшись на кожаное сиденье. На её груди всё так же ярко горел орден Почётного легиона.

— Туда, где вершится история, Вера. Адрес на карточке — это закрытая загородная резиденция. Похоже, мадам Макрон решила сыграть по-крупному.

— Ну что ж, — Вера едва заметно улыбнулась, глядя на размытые капли дождя на стекле. — Посмотрим, готова ли старая Европа к рождению «Белого носорога».

Я завёл мощный двигатель, перевёл селектор коробки передач, и «Кадиллак» плавно тронулся с места, унося нас, прочь от шумящей толпы. Впереди были кованые ворота правительственной резиденции, которые захлопнулись за нами с глухим, тяжёлым стуком. То, что произошло дальше за этими наглухо закрытыми дверями, какие ультиматумы ставила Вера и какие карты выложила на стол Брижит, навсегда осталось тайной для прессы и спецслужб. Это была конфиденциальная встреча, где на весы истории легли судьбы Европы и полуторамиллиардной Африки. Мир узнает о её итогах гораздо позже — по тектоническим сдвигам в мировой политике…