И встретить восход солнца

 

                                       Рассказ       

    Фред Грак – мужчина с едва заметной изморозью седины на висках, пронзительно голубыми глазами и глубокими саркастическими складками в уголках рта, − сидел, ссутулившись, за компьютером и пальцы его рук задумчиво пробегали по клавиатуре. Он заканчивал очередную статью о проблемах рыболовства в лиманах и озерах юго-западного Причерноморья. Осталось дописать последний абзац, и он подыскивал слова, чтоб концовка получилась как всегда выразительной и запоминающейся. Не успел он завершить фразу и поставить точку, как в редакционный кабинет, сверкая наголо выбритой головой, ввалился его старый приятель Макс.

– Ну что, трудоголик, работаешь? – спросил он Грака, выражая тем самым нескрываемое презрение к его поденному труду. Как всегда, в руках у Максе была вместительная дорожная сумка. В ней он обычно носит редкие книги, набор старинных открыток, газеты, хлеб, шмат сала, там неожиданно может оказаться и банка кизилового варенья собственного приготовления, которую он прихватил из дому кому-то в подарок, да мало ли еще чего. Поставив сумку на пол, Макс присел на соседний стул.

 – Вчера у меня выдался удачный день, – продолжил он серьезно, словно отчитывался перед Фредом. – Когда я утром шел к трамвайной остановке, в траве у тротуара увидел какую-то бумаженцию, она так и притягивала меня к себе. Я подошел ближе, присмотрелся – и точно, это оказалась банкнота в сто баксов. Так что, заканчивай свою писанину, идем, угощу тебя выпивкой и закуской, – сказал он тоном, свойственным людям точно знающим, чего они хотят. И начал, не спеша, собирать свои пожитки.

В этих словах Макса отражалась одна из характерных его черт – непревзойденного собирателя. Куда бы он ни шел, где бы ни бывал, даже за границей, ему всегда сопутствовали находки – от золотых украшений, мобильных телефонов, других предметов обихода до денежных знаков. Фред неоднократно и сам был свидетелем удачливости друга. Казалось, все мало-мальски значимое, попадавшееся на их пути, само тянется к его рукам. Одним словом, вещи любят Макса.

Несколько лет назад на паруснике «Эней» – копии казацкой «чайки», построенной местными энтузиастами, – Макс ходил в Грецию. По приходу судна в порт Пирей у команды практически не осталось валюты. Улыбавшаяся современным аргонавтам перспектива осмотреть достопримечательности древней Эллады растаяла как вчерашняя дымка над Эгейским морем. Настроение у всех было ниже ватерлинии. Только Макс не раскис и не потерял способности соображать и действовать.

– Взял я свою сумку и пошел бродить по причалам порта и его окрестностям, – делился воспоминаниями Макс, – Там найду драхму, там – две. К вечеру мне удалось насобирать добрую пригоршню монет. Этого оказалось достаточно, чтобы на следующий день съездить в Афины, посмотреть Акрополь с его знаменитым Парфеноном…

Это свойство, проявившееся еще в юности, перевернуло его судьбу. Из коллекционера-любителя он превратился в профессионала, собирателя древностей. За несколько десятков лет целенаправленных поисков и случайно-неслучайных находок он стал обладателем обширного собрания украинистики. то есть литературы по истории и культуре, предметов искусства и быта, других раритетов, имеющих исключительно национальную принадлежность. Редкие печатные издания, которые днем с огнем не найдешь в научных библиотеках, можно, наверняка, раскопать в книжных завалах Макса.

Покинув редакцию газеты, Фред и Макс направились вниз по улице Канатной. Со стороны эта парочка выглядела весьма колоритно. Высокий Макс, прокладывавший дорогу, слегка наклонив голову вперед и вниз, как будто преодолевая сопротивление воздуха, и, рядом, небольшого роста Фред, идущий, держа голову и спину прямо, не смотря под ноги.

Пройдя несколько кварталов, друзья спустились в погребок с символичным названием «Марина». Сделав заказ, они сели за стол в дальнем углу зала, подальше от посторонних глаз. Пили слегка прокисшее каберне, с аппетитом закусывали копченой мойвой с ржаным хлебом.

Макс не спеша брал рыбину, снимал с нее серебристую шкурку, отделял мякоть от хребта и аккуратно клал кусок в рот, открывая его пошире, чтобы жир не попадал на усы и бороду, и смачно чмокал губами. После третьего стакана на столе появилось сало, Макс достал его из своей бездонной сумки-самобранки.

– Не стесняйся, ешь, – приглашал он Грака. – Сало я сам солил. – Подчеркивая тем самым, какой он справный мужик…

Макс, или попросту Максим Тарасюк, был родом из Холмска, отошедшего после Второй мировой войны к Польше. Оттуда его семью с еще около полумиллионом украинцев переселили в глубинные области страны. На горизонте Одессы он появился в начале 60-х годов прошлого века, став студентом водного института. Здесь, в Одессе, он познакомился с девушкой со странным для наших широт именем Джема, ставшей вскоре его женой.

 – Я думал, женюсь на эстонке, а женился на еврейке, – говорит, улыбаясь, Макс.

Их дети уже взрослые люди. Сын обосновался в Израиле, а дочь мотается между Германией, где живет ее муж, и Украиной. За глаза Макса называют «Жидовствующий Тарасюк», он же и в ус не дует, зная много такого об отношениях евреев и украинцев, чего и не снилось его недоброжелателям. Например, о том, в каком веке иудеи появились на территории Северного Причерноморья, какое положение они занимали в  Киевской Руси и Московии. Или об их роль в судьбе Устима Камалюка, этого украинского Робин Гуда, или о том, что еврейская община Одессы в годы жестокой царской реакции одна из первых внесла свою лепту в создание народной украинской школы имени Тараса Шевченко…

 – Каждый смотрит на мир со своего курятника. А между тем у евреев и украинцев в чем-то схожие судьбы. говорит он, когда речь заходит на эту щекотливую тему. –

 –Ты хочешь сказать, что они, как и мы разбрелись по всему миру? – спросил Фред.

   – И то, что они, как и мы, очень долго шли к своей государственности, отвоевав ее с оружием в руках, – подчеркнул Макс.

Так, за разговорами, они проводили время. Вспоминали друзей, говорили о недавней выставке живописи Николая Прокопенко в Музее западного и восточного искусства, о неутихающих скандалах в местном союзе писателей.

– Эта структура была создана не без участия Сталина, чтобы держать литераторов в «черном теле», – сказал Фред. – Ее существование в наше время мне кажется просто нелогичным.

– Вероятно, ты прав, – продолжил Макс. – Но она будет существовать до тех пор, пока с арены не сойдет последний писатель, воспитанный той системой.

– Да, говорят, на закате и старые пеньки отбрасывают большую тень, – согласился Фред.

Между тем погребок, в котором они сидели, наполнялся посетителями. В нем стало шумно и душно, от сигаретного дыма першило в горле. Но больше всего друзей донимали любители «караоке», исполнявшие знакомые песни громкими и противными голосами, безбожно перевирая мелодии.

– Все, я не могу больше слушать это завывание, – занервничал Макс, вытирая руки салфеткой. – Пойдем, проветримся. 

На побережье, куда они вышли, покинув погребок, ощущался терпкий едва уловимый йодистый запах. Море в закатных лучах отливало красной ртутью. Не удивительно, что эти заповедные уголки на взморье первыми подверглись нашествию современных нуворишей, застроивших участки коттеджами, поражающими своей роскошью.

   – Как быстро частный капитал изменил окружающую среду. Жаль только, что с его приходом из этих мест улетучился аромат старины и романтики. – сказал Фред.

– Истории повторяется! – сказал с сожалением Макс…

Мимо них по склону поднимались загоревшие отдыхающие, с подозрением посматривая на двух уже немолодых мужчин, устроившихся в траве на склоне.

– Что мы с тобой тут сидим как два босяка с «Привоза»? – неожиданно вырвалось у Макса. – Поехали, продолжим вечер у меня на даче.

– Если только завтра пойдем встречать восход солнца, – откликнулся Фред. Потому что еще с юности полюбил таинство зарождения нового дня, а с ним и новых надежд.

– Будэ тоби и схид, будэ тоби и захид, – отшутился Макс.

Минут через сорок они вышли из трамвая на 13-ой станции Большого Фонтана. Здесь была небольшая дача Макса, в которой он жил круглогодично, только изредка наведываясь в городскую квартиру. Друзья расположились за столом в окружении фруктовых деревьев – яблонь, груш, абрикос, айвы. Росший у ограды куст роскошного кизила, привлекал к себе внимание темной густой зеленью листьев и пунцовыми как капельки венозной крови плодами. Откуда-то с высоты, переплетясь с ветвями старой груши, свисала над столом и покачивалась как змея экзотическая лиана, привезенная Максом с Крыма и прижившаяся на Большом Фонтане. Лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь густую листву, падали яркими пятнами на красную жестяную кровлю соседнего строения.

Макс, в который раз уже говорил о незадавшейся судьбе собранной им уникальной коллекции. Рассказывал, как он обращался к чиновникам с просьбой о выделении помещения под нее, чтобы в дальнейшем на ее основе обустроить музей украинистики, но не встречал у них никакого понимания.

– Боюсь, когда меня не станет, все мои труды пойдут прахом, то, чем я занимаюсь, не интересует ни моих детей, ни внуков, – закончил он с печалью в голосе.

– Ты не к тем и не туда обращаешься за помощью, Понимание и поддержку можно получить только у тех, кто ценит не только свое культурное наследие, но других. – ответил на сетования друга Фред.

– Кого ты имеешь в виду? – скосил на Фреда свои хитрые татарские глаза Макс.

– А хотя бы евреев! – сказал Фред. – В Одессе они учредили центр еврейской культуры, музей современного искусства, поддерживают талантливую молодежь, не ровен час и тебе помогут.

– Ну, ты и даешь, Федор! – удивился Макс, обратившись к нему настоящим именем.

– А почему бы и нет?! Ты же сам сказал, что у евреев и украинцев схожие судьбы. Эти два народа самой историей призваны доказать свою избранность и помогать друг другу, – продолжил уверенно Грак.

 – За это и выпьем, – только и смог сказать в ответ Макс.

И друзья чокнулись чайными чашками с ароматной настойкой, приготовленной собственноручно Максом.

 Неожиданно скрипнула калитка. Из-за угла дома показалась молодая симпатичная женщина с темноволосым мальчиком лет шести.

– Пришла моя дочь Юля с сыном, – сказал Макс, и пошел им навстречу. 

Не подходя к столу, Юля поздоровалась с Фредом. И все втроем вошли в дом, а минут через двадцать вышли. Макс провел гостей до калитки и вернулся. Но не один, а вместе с мальчиком.

– Знакомьтесь, – сказал он, – это мой внук Владимир. А это – дядя Фред.

– Володя, – сказал мальчик, протянув Фреду узкую детскую ладошку.

– Фред, – ответил Фред на рукопожатие малыша. – Старый друг твоего деда. 

Володя, как и большинство еврейских мальчиков, оказался не по летам серьезным и развитым ребенком. Он обстоятельно расспросил Фреда, где он работает, чем занимается, какая у него семья. И, вероятно, решив, что имеет дело с вполне серьезным и надежным человеком, «забил» в свой мобильник его телефонный номер.

– Володя, – обратился к нему Фред, – на рассвете мы собираемся пойти встречать восход солнца. Ты пойдешь с нами?

– Непременно, – ответил, не задумываясь, мальчик. Но вопросительно посмотрел на деда.

– Пойдет, обязательно пойдет. А сейчас – спать. – сказал тот.

Макс и Володя вошли в дом, после чего в комнате погас свет. А Фред Грак остался в саду, наслаждаясь теплой летней ночью. А затем он забрался в неудобный гамак, и, укрывшись тонким покрывалом, неожиданно быстро уснул, опьяненный легким бризом, дующим с моря. Проснулся он чьего-то прикосновения. Это был Макс, протирающий сонные глаза.

– Если хочешь поспеть к восходу, собирайся, или продолжай дрыхнуть, а мы пойдем без тебя. – сказал он.

 – Зачем тогда было огород городить, – недовольно проворчал Фред, и как на пружинах выскочил из гамака.

 К своему немалому удивлению, увидел стоящего рядом Владимира. Глаза мальчика горели решимостью. Он с нетерпением ждал, когда взрослые, наконец, соберутся в путь.

Не позавтракав, направились к высокому берегу, откуда открывалась морская панорама. Где-то там, далеко на востоке, сейчас возникнет явление, равного которому нет на планете Земля – восход Светила!

Впереди взрослых по узкому тихому дачному переулку, то убыстряя, то замедляя шаг, в предощущении встречи с чем-то большим и неизведанным, шел Володя, придерживая на груди театральный бинокль.

Когда они втроем вышли на взморье, послышалось чье-то едва слышимое пение. С каждым шагам оно становилось все громче и внятнее. Это, не обращая внимания на взрослых, пел маленький Володя:

Сонце сходить і заходить, як в раю,

Я цілую не чужую, а свою –

Житню, калинову, стиглу веселкову

Землю українську золоту,

Землю українську золоту…