Глава 16(!)

 

 

 

Утром, после полной нежности и любви ночи в отеле «Лё Берже», в интерьерах без пошлой и удушающей роскоши дизайна в колониальном стиле, мы с Верой спустились в небольшой дворик, где бассейн и лежаки для отдыха. Вода в бассейне была прохладной, пронизывающей тело до костей. То, что нам было нужно после бурной ночи. Взбодрившись, мы поднялись в наш номер на втором этаже и быстро собрались в дорогу.

В то утро в Брюсселе шел небольшой дождь. Прежде чем взять курс на Париж, мы решили еще раз посетить площадь Трона и памятник Леопольду II. Я медленно въехал на площадь, шины «Кадиллака» мягко шуршали по влажной брусчатке. Мы действовали неосознанно, словно преступники, которых тянет вернуться на место преступления. Нам просто нужно было сделать этот прощальный круг, чтобы убедиться, что конную статую королю не снесли за ночь. Потому что вчера еще вокруг нее кипели нешуточные страсти, и площадь напоминала поле перед битвой. На нем должно было состояться сражение настоящего с прошлым, чтобы вписать новую страницу в историю бельгийского колониализма.

Однако нам с Верой удалось помешать этому и буквально вырвать короля Леопольда II из рук беснующейся толпы. Сегодня же здесь было обманчиво тихо, и лишь утренний свет отражался в начищенном металле нашего автомобиля.

Убедившись, что Леопольд по-прежнему прочно держится в седле, я перевел селектор коробки передач, и мощный «Кадиллак», глухо заурчав, взял курс на выезд из Брюсселя — впереди нас ждал Париж.

Вглядываясь сквозь запотевшее стекло в блестящий асфальт улицы, Вера-Вирджиния сказала: «Знаешь, Леня, а я сейчас жалею, что вступилась за этого кровавого короля. Наверное, было бы все-таки лучше, чтобы восторжествовала справедливость, и этот символ бельгийского колониализма, наконец, стерли с лица земли. Ты что думаешь об этом?»

— Я думаю, Вера, что ты поступила правильно, не опустившись до уровня толпы, — ответил я, удерживая руль. — Смешно воевать с памятниками в то время, когда цепи «Колониализма — 2» все туже затягиваются на горле Африки.

— Да, ты прав, Леня, и Конгресс африканских женщин пытается этому противостоять! — сказала она, нахмурившись.

— Пойми, Вера, это очередной Крестовый поход, причем даже не прикрытый благой целью освобождения Гроба Господня из плена неверных, — сказал я, объезжая очередную брюссельскую лужу. — Но если уж на то пошло и в тебе проявился зуд истребления, то первым сносить надо было бы памятник Готфриду Бульонскому, а потом уже — Леопольду Брюссельскому.

— Ну, Леня, не ожидала я, что ты такой «кровожадный», — сказала Вера, и ее лицо цвета швейцарского шоколада осветилось улыбкой.

— Да, Вера, по большому счету Леопольд II, образно выражаясь, — это порождение Готфрида. А точнее — идеологии крестоносцев, провозглашенной папой римским Урбаном II 27 ноября 1095 года. В эпоху Великих географических открытий она просто переродилась в патернализм и колониализм.

Дорога забирала на юго-запад. Бельгия провожала нас дождем. Капли бились в лобовое стекло, а мокрый асфальт авеню Луизы матово светился впереди. Мы с Верой молча смотрели на дорогу, думая каждый о своем.

Границу между Бельгией и Францией мы пересекли незаметно — лишь мелькнул синий европейский щит с двенадцатью звездами. Страна Гальского петуха встретила нас плотным туманом и все тем же моросящим дождем, который, впрочем, у самой границы начал стихать.

«В годы Первой мировой войны где-то здесь шли ожесточенные бои», — подумал я, вглядываясь сквозь запотевшее стекло в сырой от дождя пейзаж.

— Так точно, сэр, — откликнулся Брейн. — В битве при Монсе 23–24 августа 1914 года британские экспедиционные силы потеряли убитыми и ранеными около полутора тысяч человек. Немцам эта победа обошлась еще дороже, почти в пять тысяч убитыми и ранеными, сэр. После чего командующий британским корпусом Френч отдал приказ отступать и занять оборонительные позиции вдоль дороги Валансьен – Мобёж.

— А сто лет спустя, в феврале 2014 года, Россия аннексировала украинский полуостров Крым, — напомнил мой однояйцевый брат Лео. — И это стало началом российской агрессии против суверенного государства Украина...

— Кстати, еще кое-что о числе 14: в марте 1814 года был низложен император Франции Наполеон Бонапарт, — заметил Брейн, подчеркивая магическое значение этого числа.

— Черт возьми, я не верю, что русские посмеют напасть! — мысленно оборвал я его.

— А наши папа и мама уверены: не сегодня-завтра Москва нападет на Украину! — продолжил настаивать брат мой Лео. — По данным пресс-секретаря Госдепартамента США Джона Кирби, уже сейчас группировка российских войск у границ Украины составляет 120 тысяч человек...

— Леня, давай где-нибудь остановимся. Без чашки горячего чая и чего-нибудь более существенного я, живая, до Парижа не доеду, — сказала Вера слабым голосом.

Я кивнул и свернул со скоростного шоссе в сторону старинного города Валансьен — того самого, который так часто упоминался в военных сводках 1914 года.

Стараясь не привлекать внимания редких прохожих, я осторожно лавировал по узким улочкам, пока не увидел массивные деревянные ворота отеля «Auberge du Bon Fermier» и не затормозил.

Мы вошли внутрь. Нас встретил густой, сводящий с ума аромат запеченного мяса, свежего хлеба и дровяного дыма — в глубине зала, в огромном камине, уютно потрескивали поленья. Интерьер с тяжелыми дубовыми балками, коваными подсвечниками и начищенной медной посудой на стенах мгновенно отрезал нас от сырого, суетного и опасного внешнего мира.

Официант в белоснежном фартуке проводил нас к уединенному столику у окна. Вскоре перед нами уже исходила паром корзинка с горячими багетами, круассанами, домашним маслом и паштетом, а следом прибыли две огромные чашки крепкого черного кофе.

— М-м-м, это именно то, что нужно, — Вера с удовольствием сделала первый глоток, и на ее щеках наконец-то появился живой румянец. — Знаешь, Лёня, после холодного Брюсселя кажется, что мы попали в другое измерение.

— Кстати, информация для любопытствующих туристов: в августе 1680 года здесь останавливался Людовик XIV, и отель назывался тогда «А ла Виль де Дуэ» (À la Ville de Douai), — заметил Брейн.

Я отломил хрустящую корочку багета, глядя, как за окном капли дождя стекают по стеклу. Тихий уют французской провинции убаюкивал, но я понимал, что этот перерыв — лишь короткая передышка. Впереди нас ждал Париж, который никогда не бывал спокойным...

Делая небольшие глотки кофе, Вера, не отрываясь, смотрела в окно, за которым по-прежнему шел дождь.

— О чем ты задумалась, Вера? — участливо спросил я.

— Лёня, я постоянно вижу перед собой лица тех конголезцев из провинции Колвези, которые каждый день вынуждены спускаться в кобальтовую шахту, чтобы получить за двенадцатичасовой труд гроши, около трех долларов, — сказала Вера. — Когда я представляю себе изможденные лица женщин и детей, которые работают в этих шахтах наравне с мужчинами, мне хочется взорвать этот лживый мир, чье благополучие...

В ее карих глазах проступили слезы и застряли в черных густых ресницах. Она держалась, чтобы не разрыдаться в голос и не привлечь к себе внимания.

Я протянул руку через стол и мягко накрыл ее ладонь своими пальцами, чувствуя, как этот разговор стирает уютную атмосферу старого французского трактира.

— Да, Вера, в этом и кроется главный цинизм этого мира, — тихо сказал я, глядя, как струи дождя текут по оконному стеклу, словно слезы обездоленных африканцев. — Меняются века, меняются технологии, но суть остается прежней. Раньше они шли туда с крестами и мечами, прикрываясь спасением душ. Потом Леопольд пришел с карательными отрядами под лозунгом «цивилизаторской миссии». Теперь они приходят в Конго в дорогих деловых костюмах, от имени транснациональных корпораций. Им больше не нужны каучук и слоновая кость — им нужен кобальт для батарей их новеньких электромобилей и современных гаджетов. Однако цена этой мировой «зеленой революции» остается той же: три доллара за адский двенадцатичасовой труд в шахтах Колвези. Те же изможденные женщины и дети, у которых отбирают будущее…

Вера сморгнула слезу, и она покатилась по ее темной щеке, оставив влажный след. Она сделала еще один глоток остывающего кофе, и ее взгляд снова стал твердым, решительным.

— Именно поэтому я здесь, Лёня, — ее голос прозвучал глухо, но отчетливо. — Весь мир в Париже должен услышать правду.

Я молча подозвал официанта, расплатился за завтрак, и мы вышли на улицу. Дождь почти прекратился, уступая место сырому туману. «Кадиллак» ждал нас у ворот, мокрый и величественный. Мы сели в салон, я завел двигатель, и машина плавно выехала с брусчатки Валансьена обратно на магистраль. Я перевел селектор автомата в положение «Drive», и автомобиль мягко покатил на юг, в сторону департамента Сомма. До Парижа оставались чуть больше двухсот километров — около двух часов пути.

На дворе стоял конец июля 2021 года. Безумное, перевернутое наизнанку время. Мир, еще вчера казавшийся незыблемым и открытым, сжался до размеров санитарных зон, QR-кодов и бесконечных сводок о новых штаммах. Франция за окном выглядела оглушенной и замершей. За обветшалыми, вековыми каменными стенами придорожных ферм прятались от ковида напуганные люди, запертые в своих домах правилами очередного комендантского часа или страхом перед невидимой заразой. Жизнь в провинции словно встала на паузу, затаилась, оставив дороги пустыми.

Автомобиль шел уверенно, разрезая тяжелый, сырой воздух. Дворники ритмично, с легким скрежетом смахивали со стекла водяную пыль. За окном тянулся однообразный, хмурый ландшафт: бесконечные, раскисшие от непрекращающихся дождей свекольные поля сменялись глухими перелесками.

Время от времени из тумана, словно призраки ушедших эпох, выплывали темные, угловатые силуэты старинных замков. Окруженные потемневшими от влаги вековыми дубами, эти шато казались заброшенными, хмуро взирая на пролетающий мимо американский лимузин своими узкими окнами-бойницами.

Я покосился на Веру. Она сидела, откинувшись на кожаное сиденье, и безучастно провожала глазами мелькающие за окном силуэты. Думала ли она о кобальтовых шахтах Колвези, где у людей не было роскоши спрятаться на карантин, потому что голод наступал быстрее вируса? Или о Париже, который ждал нас впереди со всеми своими протестами, ковидными ограничениями и политическими интригами?

В салоне «Кадиллака» царила обманчивая безопасность — автономный мир на четырех колесах, летящий сквозь больную Европу, с тревогой ждущую своего неопределенного будущего. Я покрепче перехватил руль.

Вдруг Вера словно очнулась: посмотрела с юношеским вызовом мне в лицо, открыла сумочку, достала пакетик с каким-то африканским зельем, папиросную бумагу и свернула самокрутку. Затем привычным движением вставила сигарету между губ и чиркнула зажигалкой. Раскурив ее, она глубоко затянулась, задержала дым секунд на тридцать в легких и выпустила его колечками в салон.

Дым от африканской травы Веры — густой, пряный, с тяжелым сладковатым ароматом сухой саванны и жженой коры — медленно заполнял салон, смешиваясь с запахом дорогой кожи. Но испугался я не зелья. На заднем сиденье, где еще минуту назад лежали лишь наши дорожные сумки, теперь отчетливо угадывался силуэт. Дед Степан сидел неподвижно. Его призрачная фигура в старой, выцветшей армейской гимнастерке была как всегда полупрозрачным маревом — ни костей, ни внутренних органов, один дух, державшийся с помощью слабого силового электрического поля. В его немигающих глазах отражались габаритные огни редких попутных машин. Он не шевелил губами, но его глуховатый, прокуренный голос прозвучал прямо у меня в голове:

— Это зелье покрепче нашей армейской махорки!

— Да, это не Marlboro и даже не Gauloises, — тут же отозвался Брейн. Его неслышный голос, казалось, транслировался прямо через динамики аудиосистемы автомобиля, заглушая тихий шелест кондиционера. — Сложный букет. В основе — высушенные листья священного кустарника из бассейна реки Конго. Местные шаманы используют его для расширения сознания и вызова духов предков перед важной битвой. Похоже, Вера готовится к войне в Париже.

Я бросил быстрый взгляд на Веру. Она сидела абсолютно спокойно. Ее зрачки были расширены, а на губах блуждала загадочная, едва заметная улыбка. Было очевидно, что ни деда Степана, ни метафизическое присутствие Брейна она не замечает — для нее это был просто способ заглушить боль Колвези и запредельную усталость. Или, наоборот, ее африканское зелье как раз пробило брешь в пространстве, впустив в наш «Кадиллак» этих непрошеных попутчиков из моего прошлого и настоящего.

— Лёня, ты чего притих? Давай поменяемся местами, — тихо сказала Вера.

Машина плавно замерла на обочине. Вера вышла, обошла «Кадиллак» спереди и подошла к левой водительской двери. Я послушно передвинулся на ее пассажирское сиденье, а она устроилась за рулем.

Перед глазами по-прежнему плыли неоновые дорожные указатели: «Paris — 20 km». Нам оставались считаные минуты до въезда в город, который давно стал мечтой идиотов. Я посмотрел на часы. На панели бесстрастно горели цифры: 9:00. Но я точно помнил, как перевел селектор передач у Тронной площади ровно в 8:00! Триста с лишним километров от Брюсселя до Парижа — сквозь ливень, туман, загородные трассы и брусчатку Валансьена — мы преодолели всего за один час. На такой скорости наш тяжеленный американский лимузин должен был не ехать, а лететь низко над землей, разрывая звуковой барьер, чего, конечно же, не было.

Теперь все встало на свои места. Дождь, хмурые замки, призрачные фермеры и внезапное появление деда Степана на заднем сиденье — все это было лишь побочным эффектом сжавшегося, перевернутого мира.

Я посмотрел на Веру. Она продолжала держать самокрутку своими тонкими пальцами, и колечки пряного дыма лениво таяли под потолком салона.

Она опять сделала это. Вера-Вирджиния снова применила свою пугающую и восхитительную способность сокращать время и распоряжаться пространством, как опытная домохозяйка ковровой дорожкой — то сворачивая его в плотный рулон, то легким взмахом руки возвращая в прежнее состояние. Для нее физические законы старой Европы были не тверже глины в руках мастера.

— Время — это всего лишь условность, которую придумали белые люди, чтобы успевать на свои поезда, Лёня, — не оборачиваясь, тихо произнесла она, словно прочитав мои мысли, и ее шоколадное лицо снова тронула загадочная улыбка. — Когда Африка плачет, Парижу приходится подождать.