1.    В Каменце над Смотричем
 
 
«Зачем же Прошлым называть
Все то, что в нас и с нами?»
Лю Да-бай
 
 
 
 
Сергей и Каролина спустились по мраморной лестнице в вестибюль Каменец-Подольского строительного техникума и направились к мосту над глубоким каньоном реки Смотрич.
— Я живу далеко, на Польских фольварках, — сказала Каролина Сергею, когда они вышли на средину моста, соединявшего Новый план со Старым городом (1). — А там, если ты пойдешь со мной, нас могут встретить местные ребята и, боюсь, тебе не поздоровиться.
— Ничего, я проведу тебя, и быстро вернусь, — сказал юноша, — отступать ему уже было поздно.
Они перешли мост, и оказались на небольшой площади, по форме напоминавшей большого леща, лежавшего на боку, с брусчаткой, блестевшей в лучах полуденного солнца как рыбья чешуя. Слева, на противоположной ее стороне, виднелся пустырь, заросший сорной травой, среди которой то тут, то там торчали из земли камни, оставшиеся от фундамента храма Святой Троицы, взорванного большевиками в тридцатые годы.
Впереди, на фасаде двухэтажного дома, в котором разместились службы районного управления культуры, бросался в глаза плакат с пророчеством Никиты Хрущева (2): «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»
Прочитав текст, Сергей представил, как двухсотмиллионный советский народ — от Прибалтики и Украины на западе и до Камчатки и Сахалина на востоке, — построившись в колонны, в одном порыве, чеканя шаг, марширует к заветной цели. Над морем человеческих голов развеваются красные флаги с серпом и молотом, на древках мелькают портреты членов Политбюро ЦК КПСС, которые несут в руках комсомольцы, пионеры и октябрята. Над огромной страной из края в край звучит бравурный «Марш коммунистических бригад», который исполняет Академический дважды Краснознамённый, ордена Красной Звезды ансамбль песни и пляски Советской Армии имени А. В. Александрова:
«Сегодня мы не на параде,
А к коммунизму на пути,
В коммунистических бригадах
С нами Ленин впереди…»
— А мне сейчас — направо, — сказала Каролина, прервав его фантазии.
— И мне туда же, — нашелся Сергей.
Они свернули на улицу Зарванскую с одно — и двухэтажными домами, построенными в прошлом или еще в позапрошлом веке, и равнодушно взиравшими на вялотекущую жизнь районного центра века нынешнего. В тишине только серый камень-плитняк, которым был мощен тротуар, отзывался на каждый их шаг глухими как у турецкого бубна звуками.
— Сколько ног прошагало по улочкам этим! — сказал, прервав молчание юноша, когда они подошли к средневековым этажам в семь каменной башне Стефана Батория (3) и пристроенной к ней Польской браме.
— Знаешь, в начале восемнадцатого века через эти врата в Каменец въезжал московский самодержец Петр Романов (4) с женой Катериной и всей своей свитой, — сказала Каролина.
— И что он искал тут? — спросил Сергей.
— После неудачного Прутского (5) похода, царь отправлялся в Карлсбад на лечение, и по пути заехал в Каменец. И тут с ним произошел презабавный случай: когда он въехал под своды этих ворот, с его головы ветром сорвало цивильную шляпу! — сказала Каролина.
— На картинах и в кино он всегда с непокрытой головой, и горящими как у припадочного глазами, — возразил Сергей.
— А тогда Петр наклонился, чтобы поднять свою шляпу, — продолжала Каролина. — Но камердинер остановил его, мол, негоже русскому царю кланяться польскому королю…, да еще в виде каменной башни.
Петр побледнел, глаза едва не выскочили из орбит, усы ощетинились — камердинер, сам того не ведая, напомнил царю о том, что около ста лет назад Московское княжество едва не стало восточной провинцией Речи Посполитой (6).
— А Петр был скор на руку, он мог сгоряча согнать свою злость на камердинере, — вставил Сергей.
— Мог, конечно, мог! — согласилась девушка. — Я где-то читала, что он палкой забил до смерти своего слугу только за то, что тот, замешкавшись, не сразу снял перед ним шапку.
— Что там слуга! Он родного сына не пожалел, отдав его палачам на растерзание, — сказал юноша. — А на следующий день, - тело царевича еще не успело остыть, - устроил пир в честь Полтавской победы…
Поднырнув под своды легендарных ворот, Сергей и Каролина вышли за городские стены. Пройдя с десяток шагов, юноша оглянулся: в тени Польской брамы ему померещился чьей-то силуэт.
«Петр!» — удивился он.
Царь стоял, подбоченившись, и смотрел в его сторону. Выглядел он не таким величественно-театральным, каким его изобразил в поэме «Полтава» Александр Пушкин:
«Выходит Петр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен,
Он весь, как божия гроза…»
Нет, нет! Этот был другим: с непокрытой головой, в простом зеленом камзоле, в брюках свободного покроя, заправленных в сапоги-ботфорты. Выглядел царь неважно. Заметно было, что ему нездоровится. На его болезненное состояние указывали цвет лица, желтого как пергамент и фиолетовые круги под глазами.
Не обнаружил Сергей в этом образе императора-реформатора того порыва, того темперамента, того величия, которые, растиражированные в книгах, в живописных полотнах и в кинофильмах, воспринимались уже канонически-хрестоматийными.
Причиной тому мог быть только Прутский поход (7), закончившийся для московитов более чем неудачно. Как вспоминал датский посланник Юста Юль, ссылаясь на слова очевидцев, «Царь, будучи окружен турецкою армией, пришел в такое отчаяние, что, как полоумный, бегал взад и вперед по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова…»
— Ты чего оглядываешься? Увидел кого-то?   — спросила Каролина.
— Да, Петра!
— Какого еще Петра?!
— Романова, какого еще! — сказал Сергей, почувствовав неловкость.
— В Старом городе все возможно! — сказала Каролина без тени улыбки на лице. — Однажды, возвращаясь вечером домой, я вон у тех турецких бастионов тоже увидела привидение. Испугалась, кинулась бежать.
— Не бойся! — услышала я, убегая. — Я — Юрий, сын Богдана Хмельницкого.
— Я остановилась, дрожа от страха. И спрашиваю сама не своя:
— А что это вы, Юрий Богданович, тут делаете? Зачем людей пугаете?
— Турки поступили со мной не по - справедливости, — сказал он. — Казнили меня через удушение и сбросили как какую-то падаль с Замкового моста в Смотрич. Вот я тут и подстерегаю одного из палачей. Хочу поквитаться с ним. А ты там за воротами случайно никого не видела?
— Видела, — говорю, — наряд милиции. Наверное, вас ищут…
Каролина остановилась, и, указав на противоположный левый берег реки, сказала:
— Мне туда, на Польские фольварки. А ты возвращайся. Я сама уже дойду.
— Нет, что ты! Если я взялся провожать тебя, то до самого дома, — сказал Сергей.
По старому Почтовому тракту они спускались к пойме реки, где зеленели огороды, росли, склонившись над водой, ивы и вербы. Каролина шла легкой походкой, гордо неся свою изящную, славно изваянную голову. Русая прядь, выбившись из-под аккуратной девичьей прически, покачивалась у виска в такт ее шагам. Иногда она скашивала темные с синей поволокой как у плодов терновника глаза на своего спутника. Девушке было приятно, что рядом идет молодой человек, не побоявшийся встречи с местными. На лице Сергея играла застенчивая глуповатая улыбка, какие часто можно видеть у влюбленных.
— А ты, Сережа, откуда родом? — спросила Каролина.
— Я? Я из села Руда. Может, слышала?
— Не только слышала, но и была там.
— Вот интересно! Когда же ты успела?
— Давно! После четвертого класса я отдыхала у вас в пришкольном пионерском лагере.
— Жаль, что мы не встретились тогда, — сказал Сергей. — Я бы показал тебе классные места.
— И что там у вас такого, «классного»?
— Да хотя бы дзоты! Они окружают село по периметру железобетонным ожерельем.
— Дзоты! Разве это интересно?
— Ну, тогда я сводил бы тебя в Стенку — так мы называем урочище на высоком берегу Днестра. Оттуда открывается такой потрясающий вид на противоположный буковинский берег — закачаешься! Давай, когда сдадим экзамены, махнем в Руду. Я тебя все покажу, познакомлю с родителями…
— Как тебе наши пенаты? — спросила Каролина, когда они вышли на центральную улицу Польских фольварков Суворова, единственным украшением которой была православная церковь Святого Георгия.
— Мне нравится, — сказал Сергей. — Особенно церковь, вся выкрашенная в синий цвет и устремленная в небо.
— Была церковь, а теперь — это планетарий, — сказала девушка.
— Зато улица носит имя великого полководца!
— Да я о нем и слышать не хочу! — сказала запальчиво Каролина.
— Чем же тебе не угодил так Суворов?
— А тем, что утопил в крови польское восстание (8), получив в награду за это фельдмаршальский жезл.
Сергей растерялся, искоса взглянув на девушку. Недавно она пренебрежительно говорила о Петре Первом, а теперь вот уничижительно отзывается о Суворове.
— Так ты из-за этого взъелась на милого старичка? — попробовал пошутить Сергей, вспомнив сухонького, с седым хохолком Суворова, каким его изобразили в одноименном фильме. — Но у русских всегда так: если они не захватывают чужие территории, то усмиряют не подчинившиеся им народы.
— Знаешь, как это называется?
— Как? — спросил он.
— Карательные операции, вот как! — сказала — Каролина, сердито взглянув на Сергея.
— Так уж и «карательные»? — спросил он, и растеряно посмотрел на Каролину.
— А ты думал! После такого усмирения Польша и Литва потеряли свою государственность. То, чего не успел сделать Петр Первый, довершила с помощью штыков Екатерина Вторая. Причем России достался самый «жирный кусок», в том числе Правобережная Украина и Подольское воеводство с городом Каменцом в придачу…
— Так вот в чем причина твоей нелюбви к Генералиссимусу! — догадался Сергей.
— Вот, мы уже пришли! — сказала Каролина, встряхнув головой, словно освобождаясь от тяжелых надоевших мыслей. — Завернем за угол, и я дома…
Для Сергея слова ее прозвучали, как приговор, сердце ёкнуло и куда-то провалилось. Так бывает в самолете, когда он попадает в воздушную яму. «Как только зайдем за угол, я ее поцелую. А там будь, что будет!» — решил в отчаянье юноша, надеясь задержать, таким образом, Каролинку еще хоть на полчаса.
Но тут произошло то, к чему он внутренне готовился и чего боялся. Как только они свернули на улицу Зиньковецкую, тут же столкнулись лоб в лоб с разбитной компанией местных, состоявшей из трех вихрастых загорелых парней, примерно одного с Сергеем возраста. Одеты они были в одинаковые холщовые китайские брюки по шесть рублей пара, в каких ходила едва ли не половина мужского населения страны советов, в разномастные майки-безрукавки, на ногах — кеды, той же китайской фирмы «Дружба».
Увидев незнакомого парня, «фольварецкие» остановились, как вкопанные в землю, и с любопытством уставились на Сергея. У него заныло под ложечкой, ладони покрылись липкой испариной. Пытаясь скрыть волнение, он взял Каролину под руку, надеясь мирно разойтись с местными «махновцами» (9). Каролина сразу догадалась, что сейчас может произойти, вышла вперед и начала объясняться с парнями на местном наречии:
— Казик, ту Сергей, хлопец з нашего потоку, разэм складамы экзамины до техникуму, я сама просилам проваджич мне до мешкання …
Однако у тех на его счет были свои соображения. Вмешательство девушки только подзадорило малолетних урок, уверенных в своей безнаказанности — ведь их было трое!
— Слышь, бля! (10) — сказал, обращаюсь к Сергею тот, которого Каролина назвала Казиком, прищурив правый глаз. — Ты че это, фраерок залетный, липнешь к нашей чиксе (11)?
Слово за слово, и завязалась драка. Сергей отбивался, как мог. Ему придавало сил присутствие девушки. И он, изловчившись, нанес-таки два сильных и точных удара по лицу Казика. И у того по губам и подбородку потекла темная струйка. Его же били с трех сторон. И неизвестно, чем бы закончился этот инцидент, если бы густой от жары летний воздух не пронзила неожиданно милицейская сирена.
Услышав сирену, хулиганье посчитало за лучшее скрыться, прихватив с собой Каролину. Казик обхватил девушку сзади левой рукой, правой прикрыл рот, чтобы она не кричала, и потащил ее в ближайшую подворотню. Двое других придерживали ее за ноги, помогая ему. Девушка пыталась вырваться, но тщетно — и на этот раз силы оказались неравными.
Два милиционера вышли из ГАЗ-69, и, не обращая внимания на убегавших, оглядываясь, «фольварецких», не спеша, вальяжно подошли к Сергею, отряхивавшему брюки и рубашку от пыли.
— Ну, что, гаденыш, попался! — сказал один из ментов.
Сергей пытался объяснить «мусору» (12), что тут произошло. Но те, не слушая его, заломили ему руки за спину, и надели на запястья наручники. Затем, усадив в зарешеченную клетку милицейского газика, доставили в городское управление милиции.
Дежурный «следователь», допросив Сергея, дал ему расписаться в протоколе дознания и сказал угрожающе: «Ну и влип же ты, хлопец, по самое никуда!»
И объявил, что его задерживают на 72 часа до выяснения обстоятельств…
Камера предварительного заключения, куда поместили Сергея, была с одним зарешеченным и забранным железным листом окном — так что находившийся в ней человек не мог ничего видеть, кроме узкой полоски неба. Из мебели в камере были только деревянные нары без матраца, подушки и одеяла. Вместо туалета — «параша», стоявшая в углу.
Оставшись один, Сергей, как затравленный звереныш, заметался по камере: от двери к противоположной стене с окном и обратно. Четыре шага в один конец, четыре — в другой. Чтобы как-то отвлечься, он обследовал камеру. В одном из тайников обнаружил припрятанное лезвие от безопасной бритвы. Повертел его в руках и за ненадобностью вернул на место.
«Надо же было так вляпаться, — думал он. — Теперь об учебе в техникуме придется забыть…»
Уставший, побитый, он прилег на жесткие деревянные нары. Уставившись взглядом в грязный, засиженный мухами потолок, он вспомнил родное село, такой же знойный летний день, как сегодня. На отцовской пасеке, расточая медовый аромат, цветет липа. Пчелы, вылетев из ульев, взмывают к ее соцветьям за очередным взятком. Бабушки Ольга и Штефа, сидя на маленьких стульчиках, общипывают листья щавеля, растущего на грядках. Сегодня они собираются готовить зеленый борщ. Рядом крутится он, непоседливый шестилетний Сережка, лакомясь сладким топинамбуром. Иногда он прислушивается к разговору бабушек. Штефа, в который уже раз, рассказывает, как немецкие самолеты бомбят Каменец, а она убегает из города под смертельный аккомпанемент взрывов бомб, гул и треск рушившихся домов.
После такого «смертельного марафона» она заболела бронхиальной астмой. Дышит она тяжело, со свистом и хрипом, постоянно кашляет. При этом курит, глубоко затягиваясь. Сигареты у нее особые, лечебные. Вместо табака в них измельченные листья бела-донны.
 Сергей просит дать ему сигарету, прикуривает от спички, затягивается и начинает кашлять — не хуже, чем сама баба Штефа…
Так, с гулом пчел, цветущей липой, щавелем для зеленого борща, дымом дурмана и рассказами о фашистской бомбежке вырисовывался в его воображении город Каменец-Подольский, в котором он еще ни разу не был…
Незаметно для самого себя он уснул. Снились ему Каролина, «фольварецкие махновцы», драка с ними, менты, не хотевшие его выслушать, следователь, пугавший всевозможными карами. Вдруг он оказался в подвальном помещении, по всей видимости, в камеру пыток и снова увидел Петра. Император сидел в углу на скамье и наблюдал, как заплечных дел мастера с пристрастием пытают его сына Алексея. Слышны были душераздирающие крики царевича.
Тот, с кровавой пеной вокруг искаженного страданиями рта, клялся, что ничего не замышлял против отца, не участвовал ни в каком заговоре. Но Петр был неумолим и беспощаден. На его лице играла сладострастная нечеловеческая улыбка. Глядя на то, как пытают его родного сына, он, кажется, получал наслаждение.
Сергей проснулся в холодном поту. Стал шарить невидящим взглядом по камере, не понимая, где он..
— Господи, это же кадры из художественного кинофильма «Петр Ι»! — вспомнил, наконец, юноша. Он смотрел его на прошлой неделе, и там был эпизод с пытками царевича Алексея. Вот они-то и привиделись ему во сне…
На следующий день после очередного допроса Сергей сидел на нарах, наблюдая за действиями паучка-сокамерника, паковавшего в сребристую паутину очередную жертву — муху, делая из нее куколку. «Смотри ты, как членистоногий разошелся, готовит себе запасы на зиму!» — подумал он. И тут же услышал, как открылось со скрипом маленькое окошко в двери его камеры, и охранник хриплым голосом сказал:
— Подойди-ка сюда, тут тебе передачу принесли.
Сергей подошел к двери, взял из рук охранника пакет, сел на нары и разверну газету. В ней оказались пирожки. Он взял один и откусил.
«С яблочным повидлом, мои любимые!» — прошептал он.  И подумал: «Однако кто это меня облагодетельствовал? Хозяйка квартиры на Руських фольварках вряд ли знает, где я нахожусь. Неужели — Каролина?» — предположил он. Мысли о девушке не покидали его с того момента, как он оказался в этой камере. Хотя знакомы они были всего несколько дней.
Трое суток Сергей провел в КПЗ, пока его не освободили из-под стражи. Выйдя из «узилища» на улицу, он вдохнул «глоток» свежего воздуха и впервые в своей жизни осознал по-настоящему, что это такое — Свобода!
Взглянув по сторонам, он увидел Каролину. Девушка стояла в тени старого каштана, дожидаясь его. Она была по-взрослому серьезной и, как всегда, решительной.
— Уйдем отсюда, ненавижу я это злосчастное место, — сказала она строго, взяв Сергея под руку.
В парке, куда они пришли, Каролина, вплотную приблизилась к Сергею и с нежностью посмотрела ему в глаза, провела своими тонкими почти прозрачными пальчиками по шишке на его лбу и царапинах на лице, и участливо спросила:
— Бедненький, тебе не больно?
У Сергея перехватило дыхание. Первым порывом его было обнять девушку. Но, замешкавшись, он упустил благоприятный момент. А Каролина деловито продолжила:
— Я вижу, ты устал. На тебе лица нет! Сейчас же иди домой, помойся, переоденься и хорошо выспись. А завтра встретимся и поговорим.
— Ну, что ты, мы с тобой так дано не виделись! — запротестовал он.
— Иди, иди, увидимся завтра! — строго сказала Каролина, чмокнув его в щеку.
— А дэ ж цэ тэбэ, хлопчэ, носыло? Я тут соби мисця нэ знаходыла! — встретила Сергея причитаниями квартирная хазяйка, тетя Галя. — Я вжэ думала, чы нэ втопывся ты, часом, на ричци, чы, можэ, побылы тэбэ, и ты лежыш в ликарни. Та мэни там сказалы, що такого у ных нэма. — И увидев на лице Сергея царапины и шишку на лбу, запричитала: «Ой, Боже ж ты мий, такы влучылы в твою дурну голову. Дай я тоби чогось холоднэнького прыкладу…» (13).
Не дослушав причитаний тетки Гали, Сергей помылся, зашел в «коморку», которую снимал, и плюхнулся ничком на кровать. На следующий день в полдень, как и условились с Каролиной, он уже был у ротонды, в сквере, разбитом на месте уничтоженного коммунистами православного Александро-Невского собора. Вскоре пришла Каролины. В руке у нее была спортивная сумка.
— С тренировки? — спросил он понимающе.
— Нет, у меня тут пончики с яблочным повидлом, — сказала она. — Ты же любишь такие пирожки, правда?
— Да, такие пончики готовит моя мама к праздникам, — сказал он. — Но ты посмотри, какая чудесная панорама Старого города открывается с высоты этого холма.
— Сережа! — перебила она его. — Я все эти дни себе места не находила, думала. Что не говори, а в случившемся есть и моя вина. Не разреши я тебе идти со мной, ничего бы такого не случилось. А так и побили тебя, и экзамен по литературе ты пропустил, — сказала она, потупив глаза.
— Ты что, Каролинка! Ни в чем ты не виновата, — взорвался негодующе юноша. — Тебе не в чем себя упрекать. А экзамен я и так завалил бы — не силен я в литературе.
 И ты не расстраивайся из-за меня. Все как-нибудь утрясётся, само собой. Не стал строителем — стану моряком. Вот увидишь, обязательно увидишь!
Такой ответ, кажется, удовлетворил Каролину. А Сергей, взглянув влюбленными глазами на девушку, тут же забыл о своих неприятностях — в юности все горести, к счастью, забываются быстро.
— Идем, покажешь мне город, ты его знаешь лучше, чем кто-либо другой, — сказал он, взяв девушку за руку…
— Мне кажется, здесь каждый камень помнит все события прошедших эпох, и они бы хотели, да не могут обо всем рассказать, — произнесла задумчиво Каролина, когда, они с Сергеем остановились посреди двора Старого замка. 
— А ты зачем? Вот ты мне все и расскажешь, хотя бы о турецком нашествии, — сказал Сергей.
— Да, первый раз это случилось в 1621 году, — сказала Каролина, отвечая на его реплику. — Одна тогда султан Осман Второй, увидев неприступную твердыню Каменца, спросил приближенных: «Кто построил этот город?» — «Сам Аллах!» — ответили ему. — «Так пусть Аллах и берет его!» — сказал султан и отдал приказ войскам к отступлению.
— Однако турки пришли сюда снова…
— Да, полвека спустя! — сказала Каролина. — Защитники города две недели держали турецкую осаду. И только когда закончились боеприпасы и продовольствие, они вынуждены были капитулировать.
— И вся Османская империя — от берегов Индийского до берегов Атлантического океана — праздновала взятие такой неприступной твердыни как Каменец, — сказал Сергей.
— И вместе с турками эту победу праздновали украинские казаки во главе с гетманом Правобережной Украины Петром Дорошенко? — сказала Каролина, взглянув с укоризной на Сергея.
— Впервые слышу об этом. Но предполагаю, что у гетмана на то были веские причины, — сказал он.
— Какие еще веские причины? Он променял христиан на мусульман! — взорвалась негодованием девушка.
— А может, это был ситуативный союз? Не дождавшись понимания от Варшавы и Москвы, Дорошенко, понадеялся с помощью турок в объединении Украинских земель в одно государство, — сказал Сергей.
 — Надолго ли? — спросила Каролина.
— Да, к сожалению, среди украинских гетманов тогда не было единства.
— Вот я и говорю: один король лучше десяти гетманов, — сказала с вызовом Каролина.
— Так где же украинцам было взять того короля?
— А пусть бы сами его избрали! — сказала, по-девичьи простодушно, Каролина.
— Ты думаешь?
— А ты сомневаешься? — спросила она.
— Нет, нисколько, «Королевство Украина!» — звучит заманчиво и возвышено, — согласился Сергей.
Юноша сожалел о том, что была упущена такая возможность. В его голове пронеслись непривычные для него мысли. «Ну, почему, почему в средние века предки не проявили политической воли и не объявили себя преемниками Киевского княжества? Почему, они не боролись за первопрестольный Киев как за свою столицу? И в результате их нерешительности «мать городов русских» на семь веков сошла с исторической сцены»?» — думал юный анахорет.
Он не понимал также того, почему позже, уже в шестнадцатом-семнадцатом веках, когда набирали силу Речь Посполитая и Московское княжество, его предки не претендовали на Киев, как на столицу украинского государства. Разве такие хутора как Чигирин, Батурин, Гадяч (14) могли стать объединяющими центрами для всех украинцев?
— А вот у той стены погиб Ежи-Михал, — сказала Каролина, невольно изменив ход и направление мыслей юноши.
— А кто такой этот Ежи-Михал? — спросил он, удивляясь осведомленности девушки.
— А ты не знаешь? — удивилась в свою очередь Каролина. — Это же полковник Ежи-Михал Володыевский, «Каменецкий Гектор», как его назвали впоследствии. Он погиб после капитуляции Каменца, — продолжила она. — Кто-то из отчаявшихся защитников города взорвал пороховой погреб, и взрывной волной полковнику снесло тыльную часть головы. Невредимым осталось только его молодое красивое лицо.
Сергей посмотрел туда, куда указала девушка, и представил себе мертвого полковника, увидел его бездыханное тело, лежавшее на покрытом щебнем дворе Старого замка. На мертвенно-бледном лице героя рдели пятна крови. Взгляд голубых, уже ничего не видящих глаз, был устремлен в черное от пожарищ небо...
— Откуда ты узнала об этом? — спросил он.
— Из книг, Сережа, из книг, — ответила сдержанно Каролина.
Они вышли из ворот крепости и стали спускаться к Замковому мосту.
— Смотри! — сказала Каролина, указав рукой на сияющую золотом скульптурную фигуру, парящую в небе над Старым городом. Это Богородица Непорочная Дева — Покровительница города. Ее скульптура установлена на верхушке магометанского минарета в честь победы над турками.
— А я и не предполагал, что можно так любить этот город, как ты его любишь! — сказал Сергей.
— Я же каменчанка, — ответила она.
Они перешли мост, стали подниматься по Карвасарскому спуску в Старый город. Каролина шла впереди, и Сергей любовался изящной фигурой девушки, ее стройной ногами, маленькими ступнями в кожаных сандалиях.
— Не отставай, иди быстрее! — сказала она, оглянувшись. И, поймав на себе взгляд юноши, смутилась.
— Каролина! — позвал он.
— Что тебе? — откликнулась девушка.
— Давно хотел тебя спросить: почему село под Замковым мостом называют Карвасары, а этот спуск — Карвасарским?
— В старину, говорят, на том месте располагался небольшой хутор. А на хуторе жила некая Сара. Курва Сара, как говорили о ней местные, потому что к ней на огонек много мужиков забегало. Со временем эти два слова — курва и Сара, — слились в одно. Таким образом, получилось новое слово — Карвасары.
А по другой версии, это название произошло от караван-сарая, который якобы располагался на месте этого села, когда турки владели городом, — сказала Каролина.
— Интересно, — сказал Сергей.
— А тебе какая версия больше по душе?
— Конечно, первая.
— Почему это? — удивилась Каролина.
— В ней больше народного юмора…
— Ты только посмотри, что за чудо этот храм! — воскликнула Каролина, когда, они поравнялись с бывшим Тринитарским костелом. — Это второе по красоте культовое здание старого Каменца.
— А первое? — спросил Сергей.
— Кафедральный собор святых Петра и Павла!
— Все-то ты знаешь, во всем разбираешься, — восторгался Сергей.
— А ты не проголодался, Сережа? — спросила вдруг Каролина, не ответив на его замечание. — У меня в сумке есть пончики с повидлом. Давай, присядем где-нибудь, перекусим.
«Она просто прелесть, эта Каролинка-Малинка!» — подумал проголодавшийся юноша. И спросил:
— Может, зайдем в кафе или в столовую?
— Нет, что ты! Не люблю я эти общепитовские заведения, лучше пончики с молоком, — сказала девушка, брезгливо скривив губы.
— Ну, тогда я побежал, — сказал он.
— Куда это ты? — спросила она.
— В магазин, куплю молока…
Когда они, присев на скамейку, лакомились сдобной выпечкой, Сергей сказал:
— Пончики — объединение! Мама пекла?
— Обижаешь, — нахмурила брови Каролина.
— Что, сама сподобилась? Ну, тогда ручки у тебя золото! Дай, я их поцелую, — сказал Сергей.
— Обойдешься, — ответила Каролина, смутившись.
Утолив голод, молодые покинули сквер, перешли мощеную булыжником улицу и остановились посреди Советской площади.
— В старину это площадь называлась Армянской, на ней проводились большие праздничные ярмарки — сказала Каролина. — А когда Каменец стал столицей...
— Столицей? Столицей чего? — перебил ее Сергей. — Нам в школе ничего об этом не говорили.
— В школе много чего нам не говорили! — сказала темпераментно Каролина. — А в тысяча девятьсот девятнадцатом году, чтобы ты знал, Каменец был столицей Украинской Народной Республики. И на этой самой площади Симон Петлюра (15) принимал парад войск, уходивших на фронт.
— Наверное, и дед мой гарцевал здесь на лихом коне! — сказал Сергей.
— Твой дед! А причем тут твой дед? — удивилась Каролина.
— Мой дед Степан тоже был участником революции. Он, конечно, ничего не понимал в политике, но страстно хотел получить в собственность землю. Поэтому и ушел защищать Украинскую Народную Республику.
— И как, получил он землю? — спросила Каролина, с любопытством посмотрев на юношу.
— Слава богу, что хоть живым вернулся домой. Правда, уже без коня и без овчинного кожуха.
— Что он рассказывал тебе о революции?
— Ничего он мне не рассказывал.
— Что так? Неразговорчивым был?
— Умер он, в голодовку, еще в ту, которая была в двадцатые годы, — сказал Сергей.
— А со вторым дедом ты дружил?
— С каким вторым?
— Ну, обычно у нас бывает два деда: по отцовской и по материнской линии, — напомнила ему Каролина.
— А, дед Прокофий! Он умер еще раньше, во времена Столыпинских реформ.  Это произошло еще до Первой мировой войны. Дед Прокофий со всей семьей отправился в Самару, там царское правительство обещало украинским переселенцам выделить землю для сельскохозяйственного производства. Однако в дороге дед заболел и умер, оставив на руках у бабушки Ольги четверых детей…
— Вот как бывает в жизни! Я ведь тоже росла без дедушек. Одного расстреляли в тридцать седьмом во время сталинских репрессий, а второй погиб в сорок пятом. Он воевал в Польше, на стороне Армии Краевой (16). — сказала девушка.
На часах бывшей Ратуши ударили куранты. Стайка голубей, мирно ворковавшая на развалинах Доминиканского монастыря, испугавшись, взмыла, громко хлопая крыльями, в белесое летнее небо. Улыбнувшись этому неожиданному происшествию, Сергей и Каролина пересекли по диагонали еще одну площадь — Польскую, — и вышли к Триумфальной арке, на фризе которой была видна надпись, сделанная руками неизвестного резчика по камню: «HAC INTRABAT STANISLAV AVGUST REX DIE XI 9BRIS 1781 ANNO».
— Интересно, каково содержание этой надписи? — спросил Сергей.
— Там написано, что в эти ворота 11 ноября 1781 года проходил король Станислав Август (17), — ответила Каролина.
— Не понятно, почему русские большевики и советские коммунисты не уничтожили эту надпись, да и саму Триумфальную арку, — сказал Сергей.
— В молодости Станислав Август и будущая императрицы Екатерина были любовниками …
— Тем более, советы должны были стереть эту арку с лица землю, чтобы ничто не напоминало ни о польском короле, ни его интимной связи с царицей.
— Ты ошибаешься, Сережа! Я думаю, что воспоминания о короле Станиславе Августе Понятовском греет душу русским, — сказала Каролина.
— Почему это, Каролина? — удивился Сергей.
— Потому что во время его правления состоялся третий, и последний раздел Польши, после чего и Речь Посполитая, давний враг Московии, прекратила свое существование…
— А ты говорила, что один король лучше десяти гетманов!
Каролина пропустила мимо ушей выпад юноши. Однако когда они вошли под своды «королевской» арки, она тихо шепнула ему на ухо:
— Загадай желание и прикоснись левой рукой к стене арки. И все, о чем ты загадаешь, обязательно сбудется.
Сергей, недолго думая, загадал: «Сегодня же поцелую Каролинку!» И прикоснулся рукой к стене арки.
— Загадал? — спросила девушка, заглядывая ему в глаза, вероятно, пытаясь угадать, о чем же он загадал. — Вот и отлично!
— Как скоро сбудется? — спросил он.
— Что сбудется?
— Ну, то, о чем я загадал? — спросил он.
— Ну, это зависит от важности твоего желания! — ответила она.
Каролина настояла, чтобы они зашли в кафедральный Петропавловский костел. Перед тем, как войти под своды церкви, она перекрестились слева направо.
«Так она католичка!» — подумал Сергей. И сам перекрестился: справа — налево, по православной традиции.
В храме, превращенном в музей, Сергей чувствовал себя неуютно. Дневной свет, проникая сквозь стрельчатые окна с витражами, терял силу, превращаясь в свою противоположность. Поэтому в храме стоял торжественно-призрачный сумрак. Реальным казался только один маятник Фуко, висевший под куполом, как бы убеждая своими колебаниями, что планета Земля, действительно, вращается вокруг своей оси.
Покинув храм-музей, Сергей и Каролина обошли его с южной стороны. Проходя рядом с минаретом, они услышали голос гида, сообщавшего современным пилигримам очередную легенду:
— В средине девятнадцатого столетия одна юная панночка полюбила молодого шляхтича, — рассказывала экскурсовод. — Да так сильно, что жить без него не могла. А он насмехался над ее чувствами. Отчаявшись, девушка как-то ночью взобралась на балкон минарета, и бросилась вниз головой…
— Вот к чему приводит любовь! — сказала Каролина, когда они проходили узкой средневековой улочкой, стены которой поросли мхом и лишайником как изжелта-изумрудным осадком времени.
Они остановились на скалистом выступе каньона реки Смотрич, и, не сговариваясь, разом опустились в пожухлую от зноя траву. В воздухе остро пахло чабрецом, полынью, и еще чем-то. Может быть, самой историей. Каролина откинулась навзничь. Сергей склонился над нею. Веки девушки были сомкнуты и слегка подрагивали, рот — приоткрыт в ожидании.
«Вот так сбываются заветные желания!» — подумал, волнуясь, юноша. Но почему-то он не сделал того, о чем мечтал в камере предварительного заключения, и чего он так хотел весь сегодняшний день — поцеловать Каролину.
Сергей лег рядом, взял руку девушки в свою и почувствовал биение ее пульса. «Так, наверное, бьется морская волна о скалистый берег», — подумал он, уже решив для себя, что поедет в Одессу, поступит в мореходку и станет моряком…
Уставшее за день солнце медленно уходило на запад, садилось за башни средневековой крепости. Его прощальные лучи освещали позолоченную скульптуру Богородицы Непорочной Девы. Мария — Покровительница Каменца-Подольского, стояла во весь рост в ладье, установленной на верхушке магометанского минарета и, воздев руки к небу, благословляла этот мир и все сущее в нем…