Глава четырнадцатая
Я очень мало помню о том, что происходило с нами во время наших поездок по городам и деревням Европы: Берлин, Амстердам, Копенгаген, Брюссель, Париж… Всего было так много — встречи, разговоры, непредвиденные ситуации — и все это пролетело, как сон!
В моей памяти запечатлелись лишь некоторые детали. Например, как Веру Мейсон встречали и провожали беженцы из Африки. Для них она была словно пчелиная матка, собравшая вокруг себя большой африканский рой. Люди толпились вокруг Веры, некоторые подходили к ней вплотную, прикасались и гладили ее руки и плечи, доверчиво смотрели в ее карие глаза с золотистым блеском и что-то шептали отчаянно или жалобно. Это было тем более примечательно, учитывая, что сама она страдала гафефобией.
Но самое поразительное, по крайней мере для меня, неискушенного взгляда, было то, что Вера пыталась не только понять всех, но и ответить так, как будто знала по меньшей мере половину из трех тысяч языков, на которых говорят на африканском континенте. И, что удивительно, все, кто обращался к ней, уходили довольными, кивая в знак благодарности.
А когда мы ехали по улице на «Кадиллаке», африканские беженцы и мигранты с радостью осыпали нашу машину букетами цветов.
Однажды — это был вечер в Амстердаме — один из букетов бархатистых тюльпанов, горячих, как африканская кровь, предназначался для Веры, но попал мне прямо в лицо, оставив синяк под левым глазом, который совпадал с глубоким фиолетовым оттенком кожи Веры.
Она смеялась, как ребенок, увидевший что-то необычное и смешное, но мне было не до смеха. Правда, позже, когда мы добрались до отеля, она весь вечер прикладывала к моему лицу компрессы с какой-то африканской травяной настойкой и что-то бормотала на своем дьявольском языке. И представьте себе, на следующий день я наконец-то смог открыть глаз, хотя синяк заживал полторы недели.
В Амстердаме мы остановились на борту «Амстердама» — большой, потрепанной рыбацкой шхуны, переоборудованной в плавучий отель, пришвартованной недалеко от Центрального вокзала голландской столицы. Наша каюта находилась на средней палубе, и в ней был большой иллюминатор, из которого открывался живописный вид на канал и набережную. Ночью, засыпая, мы слушали, как вода плещется о борт нашего маленького ковчега.
Расположение шхуны было невероятно удобным, прямо в центре Амстердама, что обеспечивало нам легкий доступ в любую часть города. Вера любила прогуливаться по улицам, мимо привлекательных витрин магазинов и кафе, или просто заглядывать в модные бутики, чтобы посмотреть на последние новинки, — и уходить, ничего не купив.
Она была на полголовы выше меня, а когда надевала туфли на высоком каблуке, то и на целую голову выше.
И пока мы шли вдоль канала Оудезейдс — стройный, невысокий белый мужчина с седыми волосами и поразительно красивая чернокожая женщина с волосами антрацитового цвета — молодые люди поглядывали на нас, вероятно, с завистью: девушки на Веру, парни на меня. Как пара, несмотря на недавнюю пандемию COVID-19, мы излучали стабильность и уверенность в будущем — качество, которое ценят и которому завидуют менее удачливые люди, и не только в Нидерландах.
«Не зазнавайся; ты не единственный счастливчик в этом „городе грехов“!» — сказал Мозг, добавив, что завидует мне как мужчине и, вероятно, сожалеет, что он всего лишь мой мозг и ничего больше.
Он не ошибся, назвав Амстердам «Городом греха». Однако в наши дни любой город, даже самый провинциальный, может считаться «грешным» — разница лишь в масштабе грехов, реальных или мнимых.
Однажды, беседуя и восхищаясь образцами голландской архитектуры, особенно танцующими фахверковыми домами XVII века, мы с Верой подошли к базилике Святого Николая, расположенной внутри городских стен.
Глядя на это священное здание спереди, взгляд мгновенно приковывается к огромному витражному окну-розе небесных оттенков. Барельефы Христа и четырех евангелистов выглядели так, словно сошли прямо со страниц Нового Завета, чтобы увидеть, что происходит на этой грешной земле. Две величественные башни-близнецы, фланкирующие вход, казались почетными стражами католической веры, охраняющими Христа и четырех толкователей его учения.
«Глядя на эту базилику, я не вижу в ней определяющих черт христианской архитектуры», — скептически заметил Леонид, запрокинув голову, чтобы рассмотреть церковь.
«Что ты имеешь в виду?» — спросила Вера, разглядывая замысловатый орнамент базилики.
«Я не вижу главного купола — того, который принимает сигналы на Святой планете», — сказал он, прищурив глаза.
В тот момент я, как Лев, наблюдавший за происходящим из нашего общего тела вместе с братом, почувствовал непреодолимое желание увидеть храм с высоты птичьего полета, чтобы проверить, прав ли Леонид.
Оставив тело брата, я начал подниматься по фасаду собора, рассматривая его лепные украшения и декоративные детали.
Поднявшись выше, я увидел еще один барельеф, который привлек мое внимание: человеческая фигура в роскошных церковных облачениях, в тиаре и с посохом в левой руке. Ее силуэт напомнил мне Папу Урбана II, инициатора крестовых походов, хотя, скорее всего, это было изображение какого-то голландского епископа, финансировавшего строительство собора.
«Но почему его фигура помещена выше Христа и апостолов?» — подумал я. Не найдя ответа, я продолжил его
Вскоре в поле зрения показался главный купол базилики, а в центре возвышался крест. Это было именно то, что искал Леонид. Взглянув на купол, я понял, почему его не было видно с набережной канала Оудезейдс: он просто находился в другом крыле здания.
Изучая его очертания — которые поразительно напоминали инопланетную летающую тарелку, сплющенную сверху, — мне пришла в голову мысль: «А что, если настоятель этой церкви использует купол в качестве передатчика для связи с высшими мирами?»
Внезапно металлическая крыша храма начала гудеть, и я услышал мелодичные, протяжные, низкие звуки.
«Вот и всё! Сеанс общения начался!» — подумал он, чувствуя покалывающие вибрации в воздухе. В тот самый момент они резонировали с материальной, эфемерной формой, в которой он обитал на крыше.
Это грозило полным распадом его эфирной сущности, и он, подобно шаровой молнии, рухнул вниз, вернувшись в тело, которое делил с Леонидом — место его силы и защиты.
Вернувшись на землю, я наблюдал глазами Леонида за тем, как он и Вера-Вирджиния стояли у входа в базилику Святого Николая. Оттуда, словно из прохладного, темного чрева, на улицу хлынул неудержимый поток органной музыки. «Вот! Сеанс общения начался!» — подумал я, чувствуя покалывающие вибрации в воздухе. Они резонировали с эфемерной субстанцией, в которой я обитал на крыше.
Это грозило полным распадом моей сущности, и я упал. Наблюдая за Верой со спины, я вдруг открыл скрытую истину о женщинах: с этого ракурса они выглядят гораздо сексуальнее, чем спереди. Но я решил сохранить это открытие в тайне.
«Какая настойчивость, эффективность и изобретательность потребовались, чтобы превратить тюльпаны в прибыльный экспортный товар». Но мои собственные мысли унеслись в другое место. «Конечно, управлять стихией», — размышлял я, вспоминая прошлое. «Я бы хотел увидеть твоего Лукаса в дунайской лодке, когда волна так сильно ударит по корпусу, что треснут деревянные балки. Но это всё лишь показуха…»
Они думают, что приручили планету, но Вера хочет перевернуть её с ног на голову.
«Леонид, почему ты такой тихий?» Лукас взглянул на меня, заметив мою отстраненность. «Возможно, на ваших восточных кораблях ужин подают по-другому?»
«Одним словом, — вмешался Брэйн в разговор, — голландцы сами добились успеха, подобно барону Мюнхаузену...»
«Но давайте не будем слишком увлекаться голландской историей», — сказала Вера на следующий день, когда мы сидели за столиком в легендарном кафе De Koffieschenkerij. Наткнувшись на это место случайно, прогуливаясь вдоль канала Оудезейдс, мы узнали, что кафе занимает часть бывшей ризницы церкви Оуде Керк, построенной еще в 1515 году.
Больше всего мне понравился монастырский сад, по праву считающийся одним из лучших «секретных мест» Амстердама. Выйдя из шумного квартала красных фонарей Де Валлен в этот дворик, я словно попадал в мир абсолютной тишины, охраняемый старинной кирпичной кладкой и цветущими розами. Нечто подобное я испытывал в юности на даче у друга в прибрежном районе Большого Фонтана в Одессе.
«Всё в порядке, мы немного повеселимся, а потом вернёмся к работе», — сказала я, успокаивая Веру. Лишь немного подумав, я поняла, почему она так нервничала.
В прошлый раз, когда мы зашли в кафе и сели за свободный столик, я заказала четыре чашки кофе и четыре порции яблочного пирога. Вера не смогла скрыть своего удивления, услышав этот заказ.
«Ты действительно собираешься выпить две чашки кофе и съесть две порции яблочного пирога?» — спросила она.
Я посмотрела на нее в ответ, столь же озадаченная, словно спрашивая: «Что с тобой не так?» Лишь позже до меня дошло, в чем я ошиблась. Когда я заказала четыре кофе и четыре яблочных пирога, помимо Веры и себя, я автоматически включила в список Леона Лупо и Брайана.
Да, в повседневной жизни они присутствуют лишь косвенно: Леон Лупо существует как призрак, опознанный исключительно по поддельному румынскому паспорту, который Вера дала Леониду. А Мозг — это разум, который мы с Леонидом разделяем — один мозг на нас двоих, разделенный поровну. Но в нашем мире этого более чем достаточно.
Однако лично для меня это упущение высветило важный психологический момент: я начал воспринимать всех нас как отдельных личностей, полноправных членов нашего небольшого сообщества. Так что дело было не столько в кофе и яблочном пироге, сколько в чем-то гораздо большем...
Пока я разбирался со своими делами, Вера-Вирджиния была занята выполнением своей непосредственной миссии в Нидерландах. Грубо говоря, она работала над поиском и объединением в единую, сплоченную группу квалифицированных и мотивированных людей, готовых вернуться на африканский континент для его возрождения. В конечном итоге она стремилась инициировать обратную «утечку мозгов» из Европы обратно в страны их происхождения.
Однажды вечером, во время ужина с администратором нашего ковчега, Лукасом ван Янсоном, который без памяти влюбился в Веру-Вирджинию с того самого момента, как мы впервые поднялись на борт его судна, Вера затронула тему африканских беженцев и мигрантов. Она повернулась ко мне и сказала...
Но подождите! Вернемся к ужину с капитаном Янсоном. Насколько я помню, в маленькой кают-компании шхуны не пахло так, как на других обветшалых судах этого типа — смолистым деревом, речной сыростью и едва уловимым запахом дизельного топлива, доносившимся из машинного отделения. На столе не было алюминиевых мисок с макаронами в военно-морском стиле и граненых стаканов с дымящимся крепким чаем…
Нет, здесь, в Амстердаме, правила жанра были нарушены. Действительно, из канала доносился запах сырости, но запаха дизельного топлива не было; шхуна была полностью подключена к городским электро- и газосетям.
Однако латунь иллюминатора была отполирована до зеркального блеска, отражая ровное пламя свечей. В центре стола, на плотной скатерти, красиво дымился запеченный палтус в белом вине, окруженный тарелками с горячим стамппотом — грубо приготовленным картофельным пюре с капустой, шпинатом и морковью.
Капитан Лукас ван Янсон, высокий голландец с обветренным лицом и аккуратной шкиперской бородой, разливал бокалы женевера. Но весь его взгляд был прикован к Вере-Вирджинии. Она сидела прямо, словно королева на чужом банкете, и в тусклом свете кают-компании ее антрацитовые волосы выглядели так, словно были высечены из цельного базальта.
«В Нидерландах говорят: если есть море, то никогда не останешься голодным», — сказал Лукас, подавая Вирджинии бокал, его пальцы задержались дольше, чем он планировал. «Вот, Вера. Это палтус из Северного моря. Мы, голландцы, простые люди и любим сытную еду, но для такой особенной гостьи, как ты, я попросил повара добавить несколько колониальных специй».
Вирджиния грациозно приняла бокал, сделала глоток и улыбнулась — такой улыбкой, от которой у мужчин на набережной Амстердама перехватывает дыхание.
«Вы называете это простотой, капитан?» — спросила она низким, бархатным голосом. — «Мне кажется, что в этой простоте скрыта огромная сила. Сила народа, который отвоевал свою землю у океана».
«Вы абсолютно правы!» — воскликнул Лукас, его глаза сияли от восторга. «Мы построили дамбы и оттеснили воду. Мы управляем стихиями…»
«Совсем другое дело, капитан», — спокойно ответил я, кивнув в сторону палтуса. «В Советском Союзе женщины работали на огромных рыболовных траулерах, потроша свежий улов и упаковывая его в консервные банки. И всякий раз, когда на борту появлялась женщина такого роста, как Вирджиния, стрелки компаса начинали сходить с ума. Магнитная аномалия, понимаете?»
Лукас громко рассмеялся, оценив морскую метафору, и повернулся к Вере: «Магнитная аномалия… Точно в цель! Вера, ты заставляешь стрелку моего компаса вращаться без остановки. Скажи мне, что ищет такая женщина, как ты, в нашем скучном старом Амстердаме?»
Вирджиния медленно опустила вилку. Она посмотрела на Лукаса, затем на меня, и на мгновение в ее глазах вспыхнула та же пугающая глубина, ради которой она приехала в Европу, — несмотря на растущее движение «Европейских патриотов против исламизации Запада».
«Я ищу здесь людей, капитан, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Людей, которые помнят, что такое настоящий океан, и готовы вернуться к своим корням. Тех, у кого хватит смелости плыть против течения».
Лукас на мгновение замер, подняв бокал, завороженный ее тоном. Он еще не понимал, что эта великолепная женщина говорила не о романтике, а о тектоническом сдвиге, который сотрет с лица земли тот комфортный мир, который он знал.
А я, в лице Леонида Петренко, посмотрел на них обоих и подумал, вспоминая еще не наступившее будущее: «Мира права, мир полон идиотов. Но и Лев прав — среди них есть капитаны, готовые опуститься на дно ради улыбки одной женщины».
«Итак, Леня, ты действительно доказала свою состоятельность», — сказала мне слегка подвыпившая Вирджиния, когда мы вернулись в нашу каюту после ужина с капитаном Джансоном. «Я выбрала тебя из многих и предложила тебе работу в Конгрессе африканских женщин. Надеюсь, ты рада, что поехала со мной в Европу…»
«Без комментариев», — сказал я, притягивая её к себе. Она прижалась ко мне, и наши губы встретились в поцелуе. Через минуту она отстранилась, посмотрела мне в глаза, а затем снова прижалась ко мне, наши тела слились воедино.
Мы любили друг друга с радостью и отчаянием юных влюбленных. И когда она повернулась ко мне спиной, так что мои два мячика для пинг-понга ритмично столкнулись с ее двумя мячиками для регби, я понял, что она прочитала и усвоила мысли Лео, написанные возле базилики Святого Николая в стенах, — те, что о том, что женщины выглядят сексуальнее сзади, чем спереди...
Уставшие, но счастливые, мы откинулись на подушки. В наступившей тишине слышалось лишь наше тяжелое, прерывистое дыхание и шум воды, плещущейся за бортом нашего ковчега.
Во время занятий любовью с Верой-Вирджинией я поймал себя на необычной мысли. Мне показалось немного странным делить любовь одной и той же женщины с другим мужчиной — даже если этот другой мужчина был твоим братом-близнецом, и вы делили с ним одно тело. Тем не менее, я ревновал Леона Лупо, румына с поддельным паспортом. Вероятно, он ревновал меня не меньше. Однако я знал, что Вера в курсе этого и не возражает.
«Да, Леонид, я выбрала тебя из многих. Неслучайно ты оказался в Конгрессе африканских женщин и стал моей правой рукой», — призналась Вера-Вирджиния, поглаживая меня по волосам. «На нашем „ковчеге“ ты самый надежный, проверенный друг. Я верю, что именно такие люди, как ты, могут дать Африке больший импульс, чем любая финансовая помощь».
«Вот она, правда! И она лопнула, как хлопковая коробочка, из которой они сплетают прочную нить, чтобы затем сплести смертельную петлю», — тут же пошутил Брэйн.
Не обращая внимания на его слова, я задумался над тем фактом, что в Нидерландах мирно сосуществуют представители более ста тридцати национальностей. Большинство из них — выходцы из бывших голландских колоний. Африканская диаспора, например, обосновалась в районе Бийлмермеер, к юго-востоку от Амстердама.
Трезво оценив социально-экономическое положение жителей этого «голландского рая», Брэйн небрежно заметил: «Убедить их вернуться на родину будет чертовски непросто…»
Тем не менее, мы с Верой разработали четкий план действий, сосредоточив внимание на ключевых коммуникационных центрах. Во-первых, это были два университета — Амстердамский и Свободный, — в стенах которых обучались сотни иностранных студентов.
Следующими в очереди были культурные, национальные и религиозные сообщества, включая афроцентрические церкви, чьи службы напоминали рок-концерты, но при этом оставались оплотами доверия. Мы не упускали из виду и местные культурные площадки. Кроме того, мы получили неоценимую поддержку от международных организаций, курирующих программы добровольной репатриации беженцев, трудовых мигрантов и экспатов.
Руководство общины Амстердам-Зуидост во главе с ее председателем Таней Ядханишансинг незамедлительно поддержало миссию Конгресса африканских женщин. Благодаря Тане Вере был выделен собственный офис, и работа пошла по плану.
На встречах Вера выступила с программной речью под названием «Африка — наш дом», представив фильмы и фотографии, демонстрирующие невероятную красоту континента. Особое внимание она уделила нетронутым джунглям бассейна реки Конго и Гвинейского залива.
«Африканские джунгли — это целый континент внутри самой Африки!» — сказала Вера, ее глаза сияли, когда она указывала на экран, где мелькали изображения леопардов, стад лесных слонов и величественных горилл, окутанных густым туманом. «Но парадокс в том, что сами коренные жители почти ничего о них не знают. Мы оторваны от своих корней! И все же это наш общий дом».
Она сделала паузу, окинув взглядом лица зрителей, а затем встретилась взглядом с молодым человеком в первом ряду. Он сидел неподвижно, завороженный яркими фотографиями пышной зелени.
«Возьмём, к примеру, вас, молодой человек», — сказала Вера, шагнув к нему, и её голос смягчился. «Как вас зовут? Абас? Скажите, Абас, вы когда-нибудь видели такие джунгли? Слышали их звуки?»
В зале воцарилась тишина. Абас был смущен десятками взглядов, внезапно устремленных на него, его плечи напряглись. Он смущенно опустил взгляд, словно совершил что-то не так, и тихо, но четко произнес:
«Я из Сомали, Вера... У нас нет джунглей. Там, откуда я родом, только выжженная земля и бескрайние красные пески. Я никогда в жизни не видела столько деревьев, сколько на твоих фотографиях».
По залу прокатился тихий вздох. Слова молодого человека задели за живое, обнажив глубочайшую боль изгнанников: они заново открывали для себя родную Африку здесь, на чужбине, в холодном Амстердаме…
