Chapter Fifteen

 

 

 

Our activism quickly transformed the African Women's Congress from an ambitious startup into a dangerous player. International foundations were the first to sound the alarm; they saw our voluntary repatriation programs as a competitor siphoning off grants.

Clergymen then took up arms. An influential Pentecostal pastor, Reverend Kesey, saw his flock dwindle and declared full-blown war on Vera. He publicly accused her of secretly promoting a voodoo cult—one that was allegedly officially banned in the EU.

But Vera refused to compromise. Instead, she attacked the major geopolitical predators, harshly criticizing China for draining the continent's resources and openly condemning Russia for fueling military conflicts in the Sahel and Mali. We were making far too many enemies.

One day, we decided to take a short break and headed to the famous Dutch Afsluitdijk dam. It was a beautiful Saturday. A steady, iodine-infused wind blew in from the North Sea, and cumulus clouds floated like caravels across the pale blue sky. The landscape practically begged for a canvas, and once again I regretted not becoming an artist. Leaving Amsterdam through the IJ tunnel, we found ourselves in a touristy, almost fairytale Netherlands. The pavement on the A7 highway was flawless. Familiar windmills, the neat, toy-like houses of local farmers, and green meadows dotted with grazing cows flashed past on either side of the road. We popped into Zaanstad to buy some real Dutch cheese—the famous Catharina Hoeve cheese farm is located right next to the town, where tourists can watch the cheesemaking process for free. And then we continued on.

Vera was at the wheel today. She drove our Cadillac with the ease and grace of the famous French racing driver Michèle Mouton, overtaking heavy Volvo, Scania, MAN, and Mercedes-Benz trucks on the curves. I remembered how some hapless race director—probably a misogynist and a fool—saw Michèle in her brand-new Antonelli overalls and declared, "The only helmet a woman should wear is a salon hair dryer."

"Well, yes, of course, you're lying, Lyonya, as always, just to sound clever," my Brain immediately signaled sarcastically. He had no mouth, but he synchronized directly with the AI reality generator through his quantum channels. "Toto Roche blurted out that nonsense back in 1958, addressing Maria Teresa de Filippis. And 'Antonelli' is actually the helmet and gear of a young Italian from modern Formula 1 that you looked up online! But go ahead, keep making things up—Vera likes the mess inside your head..."

But what the hell does it matter? The main thing is that Michèle went on to win four World Rally Championship rounds with the Audi team, finished as runner-up for the 1982 season, and in 1985 won the grueling Pikes Peak Hill Climb, among many other victories...When you love a woman, you see only the best in her and embrace her entirely with your heart—her face, her body, her scent—as absolute perfection.

Knowing that I can't stand it when a woman smells like a perfume hell, Vera used exclusively natural cleansers: strawberry or mint soaps, alongside gels and creams made solely from herbs and royal jelly. They don't emit the foul odor produced in chemical labs at the same factories that synthesize isoprene and sarin. Moreover, all Vera had to do in the morning was wash her face with clean, cold water, and it would immediately become as youthful as that of a fourteen-year-old nymph.

"Oh, here comes the heavy artillery," Brain buzzed in the back of my mind again, sending a sarcastic impulse into the higher realms. "He brought up Nabokov, lumped rubber isoprene and combat-grade sarin into the same bottle with Chanel... Lyonya, sarin doesn't actually have a smell in its pure form; any military man will tell you that! And as for the fourteen-year-old nymphet—be careful on the curves, or Vera might just yank the Cadillac's steering wheel, and your nymphet will turn into your own nurse in the trauma unit!"

Meanwhile, Vera once again deployed her ability to fold and unfold space like a household rug. Instead of taking just over an hour, we spent only thirty minutes on the road to the famous Dutch Afsluitdijk dam.

The car slowed to a smooth halt. We stepped onto the dam's crest and stood transfixed, captivated by the vast freshwater lake Ijsselmeer.

Vera was momentarily speechless upon seeing this grand structure, reclaimed from the stormy, salty bay. She recalled a recent dinner with Lucas van Janson, the captain and innkeeper of an Amsterdam schooner-hotel, and their conversation about the courageous people who had been at war with the ocean for centuries. Having now seen the scale of it with her own eyes, she felt an even deeper respect for the Dutch.

"You know, Vera, around the same time they were building this dam, in my former homeland, the Soviet Union, they were undertaking a massive construction project—the White Sea-Baltic Canal," I said, peering into the bluish distance. "And that two-hundred-twenty-seven-kilometer route was built in just one year and nine months, if the official figures are to be believed..."

“Impressive,” she said, surprised by the pace of the construction.

“Yes, but to be fair, out of the canal’s entire length, only forty-eight kilometers were man-made. The rest consisted of natural lakes and rivers.”

“But still, it’s a monumental project, and the timeframe seems incredible.”

“Especially when you consider that it was built by about a hundred thousand Soviet prisoners,” I added.

“And with practically no heavy machinery.”

“Why prisoners?” Vera frowned.

“Because political prisoners were the cheapest slave labor in the USSR.”

“Lenya, you’re talking about sheer savagery!” she said indignantly.

“It is savagery, Vera. Especially when you consider that in less than two years, twelve thousand people perished or died of disease during the construction of the White Sea – Baltic Canal,” I said crisply, citing official statistics.  “That’s how cheaply the Bolsheviks paid for their first ‘construction project of the century.’”

“Okay, I’m tired of this talk,” Vera said, her irritation clearly growing.

“After all, we came here to relax, not to debate politics. And you know, I want to take a boat ride on this lake.”

We made the rest of the journey in silence, frustrated with each other. Arriving at the resort town of Makkum, a popular hub for windsurfers, we easily rented a small motor-sailor. However, before we could even leave the dock, the air shook with a sharp, unnatural bang. Our Yamaha outboard motor instantly turned into a pile of smoking scrap metal. Then, with a loud crack, the rigging snapped, the steering jammed, and the falling mast, tearing the sails to shreds, nearly crushed us.

The boat lost all headway, throwing us hard onto the deck. Instinctively, I managed to grab Vera and shield her with my own body. Luckily, we escaped with only bruises and a good scare, but the icy wind blowing from the North Sea brought a chillingly clear understanding: this was no coincidence. It was a warning.

However, we didn’t linger on the sinking boat to wait for the police. Vera merely squeezed her eyes shut, once again folding space, and in that same instant, we found ourselves inside the dry cabin of our Cadillac.

“Well, at least in Amsterdam we planted a seed of doubt in the minds of the migrants and refugees from Africa,” I said, coming to my senses.

“Let them think about it, let them decide for themselves where the cheese tastes better: in their homeland or in a Dutch mousetrap.”

Vera silently turned the wheel, smiling softly at the road that our Cadillac was now devouring kilometer after kilometer. Outside, summer was melting. At the gas stations where we stopped, tourists squeezed past us, having doused themselves with half a bucket of deodorant in the heat. The air around them turned into that very perfume cesspool, capable of suffocating an entire regiment. I gasped for air, quickly retreated to the car, and buried my nose in Vera's shoulder—she smelled of clean grass, morning coolness, and mint. It was pure salvation.

“Well, Lyonya,” Vera adjusted the rearview mirror. “To Brussels?”

“Step on it, Verochka. Great things await us there.”

Arriving at Brussels' Place du Trône, Vera drove straight up to the pedestal of the monument to the bloody king. She got out of the car and stepped onto the lawn, parched by the summer heat but still springy.

Speakers were already standing there, addressing the assembled crowd. Each received their share of applause from a populace determined to tear down and obliterate a monument that shamed not just one nation, but all of Western civilization. The crowd shifted impatiently, clutching picks and crowbars, their fists clenched. They awaited the signal to unleash their energy on the destruction of sculptor Thomas Vinçotte's creation.

The final speaker, a leftist Maoist, was unleashing all his revolutionary fervor upon the bronze head of King Leopold, his hand raised to initiate the righteous vandalism.

At that exact moment, Vera stepped forward swiftly, like the heroine from Eugène Delacroix's painting Liberty Leading the People. Her eyes exuded a soft power; the left strap of her dress slipped down her shoulder, revealing a rounded breast of a rich, dark eggplant hue, while her right hand was raised upward, palm open.

Stopping the crowd in their tracks with a classic gesture, she demanded their attention, her voice calm but firm: "Madmen, what has clouded your minds? Who drove you to this futile act—to destroy a worthless monument to a worthless ruler! It's not just the Congo that demands revenge; all of Africa demands revenge, from Cape Ben Sekka in the north to Cape Agulhas in the south. And this revenge must be expressed not in the destruction of metal idols or symbols of inordinate pride, but in demands for reparations and indemnities for all the years of colonial oppression!"

Her words hit the mark. Realizing the futility of their half-baked vandalism, several men—both young and old—threw down their tools and began to disperse.

Suddenly, a group of weed-addled thugs in torn jeans, leather vests, and heavy chains separated from the crowd and advanced on Vera. One of the leaders, swinging a chain over his head, shouted, "Zionist whore, don't interfere with retribution!"

"Attention, Lenya! Quantum radar is detecting an act of vandalism!" my Brain screamed shrilly. "Leopold was certainly a despot in the Congo, but if they tear down this historical monument, Belgium will lose some of its charm. Save the monument, you misfits!"

I didn't waste a second. Jumping out of the Cadillac with a heavy adjustable wrench at the ready, I launched into a tirade, mixing choice curses, broken French, and Frisian, instantly paralyzing the crowd.

While they were trying to figure out who this madman was and why he was defending their late king in an incomprehensible dialect, Vera got behind the wheel and abruptly turned the Cadillac, causing the tires to squeal deafeningly. The element of surprise worked perfectly: the activists scattered in terror, convinced that a Russian intervention had begun. Leopold remained standing on his pedestal, looking down at us with mild surprise.

Leaving the surprised Leopold behind, our Cadillac rolled onto the Place Royale, where the equestrian monument to Godfrey of Bouillon dominated the square.

The legendary leader of the First Crusade sat frozen in bronze, his banner raised high as if still rallying Western Christendom to march on Jerusalem.

"Look at him, Lenya," Vera said, slowing down near the cobblestone plaza. "The 'Defender of the Holy Sepulcher.' I wonder what he would say if his bronze ears could hear the modern streets of Brussels.

"Through the historical rear-view mirror of my mind—the same misty, warped glass where I once glimpsed my parents listening to Pope Urban II blessing the crusaders—Godfrey looked small. Back then, Ida of Austria and her steel-clad knights rode East with fire and sword, teaching the shores of the Mediterranean the heavy price of Western ambition. They sowed the wind of perpetual conflict, igniting a defensive jihad that burned for centuries. They truly believed they were shaping a world where the white man's sword dictated the terms of existence.

And now, the historical wheel had spun full circle, flattening their legacy with quiet, demographic precision. 

The descendants of those whom Godfrey had slaughtered did not need a crusade of their own. They didn't need trebuchets, heavy armor, or a single drop of spilled blood. They simply arrived. They packed their bags, boarded budget flights, crossed the Mediterranean l and walked right into the heart of the kingdom. They took over the shops, filled the markets, and reshaped the parliament, transforming the European capital from within while the old world watched in paralyzed, bureaucratic politeness.

Godfrey of Bouillon remained frozen on his horse, his bronze eyes staring blankly at the bustling, multicultural crowd below. He had spent his life fighting to conquer the East, entirely blind to the fact that nine centuries later, the East would simply move into his living room, sign the lease, and leave him with nothing to do but hold a useless flag.

 

We burst into the Belgian capital just in time. Local ecoactivists and anticolonial protesters had already swarmed the monument to King Leopold II, preparing to topple it from its pedestal. Vera stepped forward and addressed the assembled crowd with a fiery speech. In vain! And she gave the signal, waving her hand…

“Attention, Lyonya! Quantum radars are detecting an act of vandalism!” Brain screeched in the back of my mind. “Leopold was certainly a despot in the Congo, but if they tear down this piece of history, Belgium will lose some of its charm. Save the monument, you marginal!”

I didn’t waste a single second. Jumping out of the Cadillac with a heavy adjustable wrench at the ready, I launched into a tirade in a mixture of choice obscenities, broken French, and Frisian that instantly stunned the crowd. While they were trying to process who this madman was and why he was defending their late king in an incomprehensible dialect, Vera whipped the Cadillac around in a dramatic spin, causing the tires to squeal violently. The element of surprise worked perfectly: the activists scattered in terror, convinced that a Russian intervention had begun…

 

 

In Paris, everything was repeated, only on a much larger scale. But what struck me most was that I didn’t see a single white or even olive-skinned face among those chanting. It seems Raspail’s prophecy has partly come true, and the vast majority of refugees and migrants from Asia and Africa have indeed moved to Paris. People of all stripes stood in a dense wall along the route our Cadillac was taking, chanting deafeningly: “Mayson! Mayson! Mayson!” The Eiffel Tower was adorned with a giant banner featuring a girl's portrait and the caption: "Vera Mayson, welcome to Paris!"

"Wow, your connections in high places have excellent taste in outdoor advertising," Brain whistled respectfully in the back of my mind. "Quasimodo would burst into tears of envy. Look at those native Parisians, their mouths are wide open!"

The Parisians were truly stunned. And we, with no letup in the madness, flew at full speed onto the Champs-Élysées. Vera drove our huge, imposing American Cadillac as if it were a nimble go-kart. The French gendarmes on their ridiculous mopeds and the policemen in kepis literally dropped their baguettes and whistles. They tried to wave their traffic wands at us, but Vera only smiled dazzlingly at them through the open window, pressing even harder on the gas.

The heavy executive car carved such wild turns around the Arc de Triomphe that seasoned Parisian taxi drivers crossed themselves on the move. We left behind the bewildered police, the trail of cheap French perfume, and the admiring sighs of tourists. Ahead, in the very south, was waiting for us Marseille — a riotous city reeking of sea and crime.

My visit to the city of my dreams left me with a toxic-green souvenir. As we raced through the Bois de Boulogne before leaving Paris, leaving gendarmes and taxi drivers utterly dumbfounded, an unlucky wild pigeon—apparently out of sheer fright—dropped a massive load right onto the lapel of my chic white jacket. Judging by the size of the stain, it wasn’t a pigeon at all, but a whole condor!

On the outskirts, we finally swapped places. As our Cadillac broke free from the congested metropolis and merged into the dense traffic on the Paris-Marseille autoroute, Vera leaned back in her seat and asked: “Leo, where did you learn to drive so well?”

"I don't know," I admitted honestly, without taking my eyes off the road ahead. "I've never even had a license."

And Brain, with all his might resisting Vera's mental charms, droned monotonously in the back of my mind, reworking Chekhov's "Three Sisters": "To Marseille, to Marseille, to Marseille..." — as if on the foggy shores of the Mediterranean Sea, a long-awaited liberation and the end of all our ordeals in old Europe really awaited us…

  

 

 

 

Глава четырнадцатая (божественная)

 

 

 

Я мало что помню из того, что происходило с нами во время наших поездок по городам и деревням Европы: Берлин, Амстердам, Копенгаген, Брюссель, Париж…

Всего было так много — встречи, разговоры, непредвиденные ситуации — и все это пролетело, как сон! В моей памяти запечатлелись лишь некоторые детали. Например, как Веру-Вирджиню Мейсон встречали и провожали беженцы из Африки. Для них она была словно пчелиная матка, собиравшая вокруг себя большой африканский рой. Люди толпились вокруг нее, некоторые подходили к ней вплотную, прикасались, гладили ее руки и плечи, доверчиво смотрели в ее карие глаза с золотистым блеском и что-то шептали отчаянно или жалобно. Это было тем более примечательно, учитывая, что сама она страдала гафефобией.

Но самое поразительное, по крайней мере, для моего неискушенного взгляда, было то, что Вера пыталась не только понять всех, но и ответить так им, как будто она знала, по меньшей мере, половину из трех тысяч языков, на которых говорят на африканском континенте. И, что удивительно, все, кто обращался к ней, уходили довольными, кивая в знак благодарности головами.

А когда мы ехали по улице на «Кадиллаке», африканские беженцы и мигранты с радостью осыпали нашу машину букетами цветов. Однажды — это был вечер в Амстердаме — один из букетов бархатистых тюльпанов, горячих, как африканская кровь, предназначался для Веры, но попал мне прямо в лицо, оставив синяк под левым глазом, который совпадал с глубоким фиолетовым оттенком кожи Веры.

Она смеялась, как ребенок, увидевший что-то необычное и смешное, мне же было не до смеха. Правда, позже, когда мы добрались до отеля, она весь вечер прикладывала к моему лицу компрессы с какой-то африканской травяной настойкой и что-то бормотала на своем дьявольском языке. И представьте себе, на следующий день я смог открыть глаз, хотя синяк заживал еще полторы недели.

В Амстердаме мы остановились на борту «Амстердама» — большой рыбацкой шхуне, переоборудованной в  плавучий отель, и пришвартованной недалеко от Центрального вокзала голландской столицы. Наша каюта находилась на средней палубе, и в ней был большой иллюминатор, из которого открывался живописный вид на канал и набережную. А ночью, засыпая, мы слушали, как вода плещется о борт нашего ковчега.

Расположение шхуны было невероятно удобным, что обеспечивало нам легкий доступ в любую часть города. Вера любила гулять по улицам, мимо привлекательных витрин магазинов и кафе, или заглядывать в модные бутики, чтобы просто посмотреть на последние новинки, — и уйти, ничего не купив.

Она была на полголовы выше меня, а когда надевала туфли на высоком каблуке, то и на целую голову выше. И когда мы шли вдоль канала Оудезейдс — стройный, невысокий белый мужчина с легкой сединой и поразительно красивая чернокожая женщина с волосами антрацитового цвета, — молодые люди поглядывали на нас, вероятно, с завистью: девушки на Веру, парни на меня. Как пара, несмотря на недавнюю пандемию COVID-19, мы излучали стабильность и уверенность в будущем — качество, которое ценят и которому завидуют менее удачливые люди, и не только в Нидерландах.

«Не зазнавайся; ты не единственный счастливчик в этом „городе грехов“!» — сказал мой Мозг, добавив, что завидует мне как мужчине и, вероятно, сожалеет, что он всего лишь мой мозг и ничего больше.

Он не ошибся, назвав Амстердам «Городом греха». Однако в наши дни любой город, даже самый провинциальный, может считаться «грешным» — разница лишь в масштабе грехов, реальных или мнимых.

Однажды, беседуя и восхищаясь образцами голландской архитектуры, особенно танцующими фахверковыми домами XVII века, мы с Верой подошли к базилике Святого Николая - Внутри Городских - Стен.

Когда смотришь на фасад этого священного здания, взгляд невольно останавливается на огромном витражном окне-розе небесного оттенка и барельефах Христа и четырех евангелистов. Они выглядят так, словно только что сошли со страниц Нового Завета, чтобы увидеть, что происходит на этой грешной земле.

Две величественные башни-близнецы, стоящие с двух сторон входа, казались почетной стражей католической веры, Христа и четырех толкователей его учения.

«Глядя на эту базилику, я не вижу определяющих черт христианской архитектуры», — скептически заметил Леонид, запрокинув голову, чтобы лучше рассмотреть церковь.

«Что ты имеешь в виду?» — спросила Вера, разглядывая замысловатый орнамент базилики.

«Я не вижу главного купола — того, который принимает сигналы Свыше», — сказал он, прищурив глаза.

В тот момент я, как Лео, наблюдавший за происходящим из нашего общего с братом тела, почувствовал непреодолимое желание увидеть храм с высоты птичьего полета, чтобы проверить, прав ли Леонид.

Оставив наше общее с братом тело, я начал подниматься по фасаду собора, рассматривая его лепные украшения и декоративные детали. Поднявшись выше, я увидел еще один барельеф: человеческая фигура в роскошных церковных облачениях, в тиаре и с посохом в  левой руке. Ее силуэт напомнил мне Папу Урбана II, инициатора крестовых походов, хотя, скорее всего, это было изображение какого-то голландского епископа, финансировавшего строительство собора.

«Но почему его фигура помещена выше Христа и апостолов?» — подумал я. И, не найдя ответа, я продолжил восхождение. Вскоре в поле зрения показался главный купол базилики, а в центре возвышался крест. Это было именно то, о чем говорил Леонид. Взглянув вокруг, я понял, почему его не было видно с набережной канала Оудезейдс: он просто находился в другом крыле здания.

Изучая очертания купола, которые поразительно напоминали инопланетную летающую тарелку, сплющенную сверху, — мне пришла в голову мысль: «А что, если настоятель этой церкви использует купол в качестве приемника-передатчика для связи с высшими мирами?»

Внезапно металлическая крыша храма начала гудеть, и я услышал мелодичные, протяжные, низкие звуки.

«Вот! Сеанс общения начался!» — подумал я, чувствуя покалывающие вибрации в воздухе. В тот же момент они начали резонировать с субстанциальной эфемерностью, в виде которой я обитал на крыше.

Это грозило полным распадом моей энергетической сущности, после чего я мог превратиться в ничто. Поэтому, подобно шаровой молнии, я скатился вниз, чтобы, когда понадобиться, вернуться в тело, которое я делил с Леонидом, — место моей силы и защиты.

Леонид и Вера-Вирджиния стояли у входа в базилику Святого Николая, откуда, словно из прохладного, темного чрева на улицу выплескивался неудержимый поток органной музыки.

Наблюдая за Верой со спины, я вдруг открыл для себя скрытую истину о женщинах: с этого ракурса они выглядят гораздо сексуальнее, чем спереди. Но я решил сохранить это открытие в тайне.

«Нидерланды и Амстердам, в частности, невозможно понять, не погрузившись в их прошлое! Это какую же надо было проявить настойчивость и изобретательность, чтобы обыкновенные тюльпаны превратить в сверхприбыльный экспортный товар», — не переставала восхищаться голландцами Вера, когда после базилики Святого Николая мы посетили амстердамский цветочный рынок наплаву, «Bloemenmarkt».  

 «И здесь, на цветочном рынке, они тоже используют списанные рыбацкие лодки!» — сказал, удивляясь изобретательности  торговцев цветами, Леонид.

 «Причем, они используют их по двойному назначению, сначала, как теплицы для выращивания цветов, а потом как площадки для торговли ними», — поддержал брата Лео. 

«И что характерно, Леон, голландцы торгуют на этом месте цветами с семнадцатого века!» — подчеркнул Брейн. — «Найдите мне в Украине пример такого постоянства»!

«Брейн, пожалуйста, не называй меня Леоном», — вспыхнул, как спичка, Лео.

«А как же тебя называть? По фальшивому румынскому паспорту ты значишься, как Леон»! —  то ли оправдываясь, то ли иронизируя, ответил Брейн.

«Неправда, Леон, Леон Лупо — это новое имя Леонида Петренко; а я, его однояйцевый  и единоутробный брат-близнец, живу с ним в одном теле. Поэтому прошу тебя, называй меня просто Лео», — попросил тезка «фальшивого румына».

«Что же касается торгового постоянства в Украине, то таким примером может служить Контрактовый рынок на Подоле Киева», — вдруг вступила в разговор Вера-Вирджиния. — И он начал принимать покупателей раньше, чем Амстердамский цветочный, с шестнадцатого веке. Однако не будем увлекаться историей, лучше пойдемте в «De Koffieschenkerij”. Там подают лучший в Амстердаме яблочный пирог…»

Наша компания открыла это чудное место случайно, прогуливаясь вдоль канала Оудезейдс. И опосредовано оказались в эпохе Возрождения, так как эта кофейня, «De Koffieschenkerij»,  занимает часть бывшей ризницы церкви Оуде Керк, построенной еще в 1515 году.

Однако мне, как Леониду Петренко, больше всего понравился монастырский сад. Его по праву считают одним из лучших «секретных тихих мест» Амстердама. Когда входишь в его чертоги из шумной улицы «Де Валлен» с ее кварталом красных фонарей, словно попадаешь в мир абсолютной тишины, охраняемый старинной кирпичной кладкой и цветущими розами. Нечто подобное я испытывал в юности на даче друга в районе Большой Фонтан, в Одессе.

Когда мы сели за столик, я вспомнил, что, предыдущее посещение этого кафе привело к определенной путанице. Когда я заказал четыре чашки кофе и четыре порции яблочного пирога, Вера посмотрела на меня с недоумением и спросила:  «Ты что,  действительно собираешься выпить две чашки кофе и съесть две порции яблочного пирога?»  

Я посмотрела на нее вопросительно, словно спрашивая, «Что в этом заказе не так?»

Она промолчала. А я после нескольких минут «мозгового штурма», догадался, что ее удивило. Заказывая четыре кофе и четыре яблочных пирога, помимо Веры и себя, я автоматически включил в заказ Лео и Брейана, — членов нашей компании, которые по известной причине не могут ни есть, ни пить. Однако эта, якобы ошибка, допущенная мной, высветила важный психологический момент. С недавних пор  я начал воспринимать этих двоих как полноправных членов нашей брашки, о чем не подозревала Вера. Так что дело было не в кофе и яблочном пироге, а  в чем-то гораздо большем...

Вера смотрела на четыре чашки, и в её глазах закипали слёзы. Она понимала, о чём я думаю. Этот лишний кофе не был глупостью. Он был нашей нежелающей сдаваться памятью.

«Я не сошел с ума, Вер, — тихо сказал я, пододвигая к себе лишние чашки. — «Я  просто поймал себя на том, что до сих пор жду, как Лео сейчас начнет ворчать на слишком горячий экспрессо, а Брайан заберет мой пирог…

«Ладно, — ворчливо произнесла она и пододвинула один из лишних пирогов к себе. — «Раз уж они не могут это съесть, придется нам поработать за двоих. Рассказывай, что у нас по плану».

Пока я разбирался в себе и в ситуации, которая касалась взаимоотношений нас, живых людей, с нашими ментальными моделями, Вера-Вирджиния была занята выполнением своей непосредственной миссии в Нидерландах. Грубо говоря, она работала над тем, чтобы найти и объединить в единую сплоченную группу квалифицированных и мотивированных людей, готовых вернуться на африканский континент для его возрождения. В конечном итоге, она стремилась инициировать обратную «утечку мозгов», из Европы обратно в страны их происхождения.

Однажды вечером, во время ужина с администратором нашего ковчега, Лукасом ван Янсоном, который без памяти влюбился в Веру-Вирджинию с того самого момента, как мы впервые поднялись на борт его судна, Вера затронула тему африканских беженцев и мигрантов. Она повернулась ко мне и сказала…

«Подожди, Вера», — шепнул я женщине на ухо. — «Вернемся к ужину с капитаном Янсоном…»

 Насколько я помню, в маленькой кают-компании шхуны «Амстердам» не пахло так, как на других обветшалых судах такого типа — смолистым деревом, речной сыростью и едва уловимым запахом дизельного топлива, доносившимся из машинного отделения. На столе не было алюминиевых мисок с макаронами в военно-морском стиле и граненых стаканов с дымящимся крепким чаем…

Нет, здесь, в «Амстердаме», правила жанра были нарушены. Действительно, из канала доносился запах сырости, но запаха дизельного топлива не было; шхуна была полностью подключена к городским электро−и газосетям.

Однако латунь иллюминатора была отполирована до зеркального блеска, отражая ровное пламя свечей. В центре стола, на плотной скатерти, красиво дымился запеченный палтус в белом вине, окруженный тарелками с горячим стамппотом — грубо приготовленным картофельным пюре с капустой, шпинатом и морковью.

Капитан Лукас ван Янсон, высокий голландец с обветренным лицом и аккуратной шкиперской бородой, разливал бокалы женевера. Но весь его взгляд был прикован к Вере-Вирджинии. Она сидела прямо, словно королева на чужом банкете, и в тусклом свете кают-компании ее антрацитовые волосы выглядели так, словно были высечены из цельного базальта.

«В Нидерландах говорят: если есть море, то никогда не останешься голодным», — сказал Лукас, подавая Вирджинии бокал, его пальцы задержались дольше, чем он планировал.

«Вот, Вера. Это палтус из Северного моря. Мы, голландцы, простые люди и любим сытную еду, но для такой особенной гостьи, как ты, я попросил повара добавить несколько колониальных специй».

Вирджиния грациозно приняла бокал, сделала глоток и улыбнулась — такой улыбкой, от которой у мужчин на набережной Амстердама перехватывает дыхание.

«Вы называете это простотой, капитан?» — спросила она низким, бархатным голосом. — «Мне кажется, что в этой простоте скрыта огромная сила. Сила народа, который отвоевал свою землю у океана».

«Вы абсолютно правы!» — воскликнул Лукас, его глаза сияли от восторга. — «Мы построили дамбы и оттеснили воду. Мы управляем стихиями…»

«Совсем другое дело, капитан», — спокойно ответил я, кивнув в сторону палтуса. «В Советском Союзе женщины работали на огромных рыболовных траулерах, потроша свежий улов и упаковывая его в консервные банки. И всякий раз, когда на борту появлялась женщина такого вида, как Вирджиния, стрелки компаса начинали сходить с ума. Магнитная аномалия, понимаете?»

Лукас громко рассмеялся, оценив морскую метафору, и повернулся к Вере: «Магнитная аномалия… Точно в цель! Вера, ты заставляешь стрелку моего компаса вращаться без остановки. Скажи мне, что ищет такая женщина, как ты, в нашем скучном старом Амстердаме?»

Вирджиния медленно опустила вилку. Она посмотрела на Лукаса, затем на меня, и на мгновение в ее глазах вспыхнула та же пугающая глубина, ради которой она приехала в Европу, — несмотря на растущее движение «Европейских патриотов против исламизации Запада».

«Я ищу здесь людей, капитан, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Людей, которые помнят, что такое настоящий океан, и готовы вернуться к своим корням. Тех, у кого хватит смелости плыть против течения».

Лукас на мгновение замер, подняв бокал, завороженный ее тоном. Он еще не понимал, что эта великолепная женщина говорила не о романтике, а о тектоническом сдвиге, который сотрет с лица земли тот комфортный мир, который он знал.

А я, Леонида Петренко, посмотрел на них обоих и подумал, вспоминая еще не наступившее будущее: «Мира права, мир полон идиотов. Но и Лев прав — среди них есть капитаны, готовые опуститься на дно ради улыбки одной женщины»…

«Итак, Леня, ты действительно доказала свою состоятельность», — сказала мне слегка подвыпившая Вирджиния, когда мы вернулись в нашу каюту после ужина с капитаном Джансоном. «Я выбрала тебя из многих и предложила тебе работу в Конгрессе Африканских Женщин. Надеюсь, ты рада, что поехала со мной в Европу…»

«Без комментариев», — сказал я, притягивая её к себе. Она прижалась ко мне, и наши губы встретились в поцелуе. Через минуту она отстранилась, посмотрела мне в глаза, а затем снова прижалась ко мне, наши тела слились воедино.

Мы любили друг друга с радостью и отчаянием юных влюбленных. И когда она повернулась ко мне спиной, так что мои два «мячика» для пинг-понга ритмично столкнулись с ее двумя «мячиками» для регби, я понял, что она услышала и усвоила мысли моего брата Лео, которые возникли возле базилики Святого Николая-в стенах, — о том, что женщины выглядят сексуальнее сзади, чем спереди...

Уставшие, но счастливые, мы откинулись на подушки. В наступившей тишине слышалось лишь наше тяжелое, прерывистое дыхание и шум воды, плещущейся за бортом нашего ковчега.

Во время занятий любовью с Верой-Вирджинией я поймал себя на необычной мысли. Мне показалось странным делить любовь одной женщины с другим мужчиной — даже если этот другой мужчина твой брат-близнец, и вы делить с ним одно тело. Но делить тело женщину с братом, это совсем другое. И я понял, что ревную Веру к моему брату Леону Лупо. Вероятно, и  он ревновал меня не меньше. Однако я знал, что Вера в курсе этого и не возражает.

«Да, Леонид, я выбрала тебя из многих. Неслучайно ты стал моей правой рукой», — призналась Вера-Вирджиния, поглаживая меня по волосам. «На нашем „ковчеге“ ты самый надежный, проверенный друг. Я верю, что именно такие люди, как ты, могут дать Африке больший импульс, чем любая финансовая помощь».

«Вот она, правда! И она лопнула, как хлопковая коробочка, из которой сплетают прочную нить, чтобы затем сплести смертельную удавку», — тут же пошутил Брейн.

Не обращая внимания на его слова, я задумался над тем фактом, что в Нидерландах мирно сосуществуют представители более ста тридцати национальностей. Большинство из них — выходцы из бывших голландских колоний. Африканская диаспора, например, обосновалась в районе Бийлмермеер, к юго-востоку от Амстердама.

И трезво оценив социально-экономическое положение жителей этого «голландского рая», Брейн небрежно заметил: «Убедить их вернуться на родину будет чертовски трудно…»

Тем не менее, мы с Верой разработали четкий план действий, сосредоточив внимание на ключевых коммуникационных центрах. Во-первых, это были два университета — Амстердамский и Свободный, — в стенах которых обучались сотни иностранных студентов.

Следующими в очереди были культурные, национальные и религиозные сообщества, включая афроцентрические церкви, чьи службы напоминали рок-концерты, но при этом оставались оплотами доверия.

Мы не упустили из виду и местные культурные площадки. Кроме того, мы получили неоценимую поддержку от международных организаций, курирующих программы добровольной репатриации беженцев, трудовых мигрантов и экспатов.

Руководство общины Амстердам-Зуидост во главе с ее председателем Таней Ядханишансинг незамедлительно поддержало миссию Конгресса африканских женщин. Благодаря Тане Вере был выделен собственный офис, и работа пошла по плану.

На встречах Вера выступала с программной речью под названием «Африка — наш дом», представляя фильмы и фотографии, демонстрирующие невероятную красоту континента. Особое внимание она уделила нетронутым джунглям бассейна реки Конго и Гвинейского залива.

«Африканские джунгли — это целый континент внутри самой Африки!» — сказала Вера, ее глаза сияли, когда она указывала на экран, где мелькали изображения леопардов, стад лесных слонов и величественных горилл, окутанных густым туманом. «Но парадокс в том, что сами коренные жители почти ничего о них не знают. Мы оторваны от своих корней! И все же это наш общий дом».

Она сделала паузу, окинув взглядом лица зрителей, а затем встретилась взглядом с молодым человеком в первом ряду. Он сидел неподвижно, завороженный яркими фотографиями пышной зелени.

«Возьмём, к примеру, вас, молодой человек», — сказала Вера, шагнув к нему, и её голос смягчился. «Как вас зовут? Абас? Скажите, Абас, вы когда-нибудь видели такие джунгли? Слышали их звуки?»

В зале воцарилась тишина. Абас был смущен десятками взглядов, внезапно устремленных на него, его плечи напряглись. Он смущенно опустил взгляд, словно совершил что-то не так, и тихо, но четко произнес:

«Я из Сомали, Вера... У нас нет джунглей. Там, откуда я родом, только выжженная земля и бескрайние красные пески. Я никогда в жизни не видела столько деревьев, сколько на твоих фотографиях».

По залу прокатился тихий вздох. Слова молодого человека задели за живое, обнажив глубочайшую боль изгнанников: они заново открывали для себя родную Африку здесь, на чужбине, в холодном Амстердаме…

  

 

 

 

Глава четырнадцатая (божественная)

 

 

 

Я мало что помню из того, что происходило с нами во время наших поездок по городам и деревням Европы: Берлин, Амстердам, Копенгаген, Брюссель, Париж…

Всего было так много — встречи, разговоры, непредвиденные ситуации — и все это пролетело, как сон! В моей памяти запечатлелись лишь некоторые детали. Например, как Веру-Вирджиню Мейсон встречали и провожали беженцы из Африки. Для них она была словно пчелиная матка, собиравшая вокруг себя большой африканский рой. Люди толпились вокруг нее, некоторые подходили к ней вплотную, прикасались, гладили ее руки и плечи, доверчиво смотрели в ее карие глаза с золотистым блеском и что-то шептали отчаянно или жалобно. Это было тем более примечательно, учитывая, что сама она страдала гафефобией.

Но самое поразительное, по крайней мере, для моего неискушенного взгляда, было то, что Вера пыталась не только понять всех, но и ответить так им, как будто она знала, по меньшей мере, половину из трех тысяч языков, на которых говорят на африканском континенте. И, что удивительно, все, кто обращался к ней, уходили довольными, кивая в знак благодарности головами.

А когда мы ехали по улице на «Кадиллаке», африканские беженцы и мигранты с радостью осыпали нашу машину букетами цветов. Однажды — это был вечер в Амстердаме — один из букетов бархатистых тюльпанов, горячих, как африканская кровь, предназначался для Веры, но попал мне прямо в лицо, оставив синяк под левым глазом, который совпадал с глубоким фиолетовым оттенком кожи Веры.

Она смеялась, как ребенок, увидевший что-то необычное и смешное, мне же было не до смеха. Правда, позже, когда мы добрались до отеля, она весь вечер прикладывала к моему лицу компрессы с какой-то африканской травяной настойкой и что-то бормотала на своем дьявольском языке. И представьте себе, на следующий день я смог открыть глаз, хотя синяк заживал еще полторы недели.

В Амстердаме мы остановились на борту «Амстердама» — большой рыбацкой шхуне, переоборудованной под  плавучий отель, и пришвартованной недалеко от Центрального вокзала голландской столицы. Наша каюта находилась на средней палубе, и в ней был большой иллюминатор, из которого открывался живописный вид на канал и набережную. А ночью, засыпая, мы слушали, как вода плещется о борт нашего ковчега.

Расположение шхуны было невероятно удобным, что обеспечивало нам легкий доступ в любую часть города. Вера любила гулять по улицам, мимо привлекательных витрин магазинов и кафе, или заглядывать в модные бутики, чтобы просто посмотреть на последние новинки, — и уйти, ничего не купив.

Она была на полголовы выше меня, а когда надевала туфли на высоком каблуке, то и на целую голову выше. И когда мы шли вдоль канала Оудезейдс — стройный, невысокий белый мужчина с легкой сединой и поразительно красивая чернокожая женщина с волосами антрацитового цвета, — молодые люди поглядывали на нас, вероятно, с завистью: девушки на Веру, парни на меня. Как пара, несмотря на недавнюю пандемию COVID-19, мы излучали стабильность и уверенность в будущем — качество, которое ценят и которому завидуют менее удачливые люди, и не только в Нидерландах.

«Не зазнавайся; ты не единственный счастливчик в этом „городе грехов“!» — сказал мой Мозг, добавив, что завидует мне как мужчине и, вероятно, сожалеет, что он всего лишь мой мозг и ничего больше.

Он не ошибся, назвав Амстердам «Городом греха». Однако в наши дни любой город, даже самый провинциальный, может считаться «грешным» — разница лишь в масштабе грехов, реальных или мнимых.

Однажды, беседуя и восхищаясь образцами голландской архитектуры, особенно танцующими фахверковыми домами XVII века, мы с Верой подошли к базилике Святого Николая - Внутри Городских - Стен.

Когда смотришь на фасад этого священного здания, взгляд невольно останавливается на огромном витражном окне-розе небесного оттенка и барильефах Христа и четырех евангелистов. Они выглядят так, словно только что сошли со страниц Нового Завета, чтобы увидеть, что происходит на этой грешной земле.

Две величественные башни-близнецы, стоящие с двух сторон входа, казались почетной стражей католической веры, Христа и четырех толкователей его учения.

«Глядя на эту базилику, я не вижу определяющих черт христианской архитектуры», — скептически заметил Леонид, запрокинув голову, чтобы лучше рассмотреть церковь.

«Что ты имеешь в виду?» — спросила Вера, разглядывая замысловатый орнамент базилики.

«Я не вижу главного купола — того, который принимает сигналы Свыше», — сказал он, прищурив глаза.

В тот момент я, как Лео, наблюдавший за происходящим из нашего общего с братом тела, почувствовал непреодолимое желание увидеть храм с высоты птичьего полета, чтобы проверить, прав ли Леонид.

Оставив наше общее с братом тело, я начал подниматься по фасаду собора, рассматривая его лепные украшения и декоративные детали. Поднявшись выше, я увидел еще один барельеф: человеческая фигура в роскошных церковных облачениях, в тиаре и с посохом в  левой руке. Ее силуэт напомнил мне Папу Урбана II, инициатора крестовых походов, хотя, скорее всего, это было изображение какого-то голландского епископа, финансировавшего строительство собора.

«Но почему его фигура помещена выше Христа и апостолов?» — подумал я. И, не найдя ответа, я продолжил восхождение. Вскоре в поле зрения показался главный купол базилики, а в центре возвышался крест. Это было именно то, о чем говорил Леонид. Взглянув вокруг, я понял, почему его не было видно с набережной канала Оудезейдс: он просто находился в другом крыле здания.

Изучая очертания купола, которые поразительно напоминали инопланетную летающую тарелку, сплющенную сверху, — мне пришла в голову мысль: «А что, если настоятель этой церкви использует купол в качестве приемника-передатчика для связи с высшими мирами?»

Внезапно металлическая крыша храма начала гудеть, и я услышал мелодичные, протяжные, низкие звуки.

«Вот! Сеанс общения начался!» — подумал я, чувствуя покалывающие вибрации в воздухе. В тот же момент они начали резонировать с субстанциальной эфемерностью, в виде которой я обитал на крыше.

Это грозило полным распадом моей энергетической сущности, после чего я мог превратиться в ничто. Поэтому, подобно шаровой молнии, я скатился вниз, чтобы, когда понадобиться, вернуться в тело, которое я делил с Леонидом, — место моей силы и защиты.

Леонид и Вера-Вирджиния стояли у входа в базилику Святого Николая, откуда, словно из прохладного, темного чрева на улицу выплескивался неудержимый поток органной музыки.

Наблюдая за Верой со спины, я вдруг открыл для себя скрытую истину о женщинах: с этого ракурса они выглядят гораздо сексуальнее, чем спереди. Но я решил сохранить это открытие в тайне.

«Нидерланды и Амстердам, в частности, невозможно понять, не погрузившись в их прошлое! Это какую же надо было проявить настойчивость и изобретательность, чтобы обыкновенные тюльпаны превратить в сверхприбыльный экспортный товар», — не переставала восхищаться голландцами Вера, когда после базилики Святого Николая мы посетили амстердамский цветочный рынок наплаву, «Bloemenmarkt».  

 «И здесь, на цветочном рынке, они тоже используют списанные рыбацкие лодки!» — сказал, удивляясь изобретательности  торговцев цветами, Леонид.

 «Причем, они используют их по двойному назначению, сначала, как теплицы для выращивания цветов, а потом как площадки для торговли ими же», — поддержал брата Лео. 

«И что характерно, Леон, голландцы торгуют на этом месте цветами с семнадцатого века!» — подчеркнул Брейн. — «Найдите мне в Украине пример такого постоянства»!

«Брейн, пожалуйста, не называй меня Леоном», — вспыхнул, как спичка, Лео.

«А как же тебя называть? По фальшивому румынскому паспорту ты значишься, как Леон»! —  то ли оправдываясь, то ли иронизируя, ответил Брейн.

«Неправда, Леон, Леон Лупо — это новое имя Леонида Петренко; а я, его однояйцевый  и единоутробный брат-близнец, живу с ним в одном теле. Поэтому прошу тебя, называй меня просто Лео», — попросил тезка «фальшивого румына».

«Что же касается торгового постоянства в Украине, то таким примером может служить Контрактовый рынок на Подоле Киева», — вдруг вступила в разговор Вера-Вирджиния. — И он начал принимать покупателей раньше, чем Амстердамский цветочный, с шестнадцатого веке. Однако не будем увлекаться историей, лучше пойдемте в «De Koffieschenkerij”. Там подают лучший в Амстердаме яблочный пирог…»

Наша компания открыла это чудное место случайно, прогуливаясь вдоль канала Оудезейдс. И опосредовано оказались в эпохе Возрождения, так как эта кофейня, «De Koffieschenkerij»,  занимает часть бывшей ризницы церкви Оуде Керк, построенной еще в 1515 году.

Однако мне, как Леониду Петренко, больше всего понравился монастырский сад. Его по праву считают одним из лучших «секретных тихих мест» Амстердама. Когда входишь в его чертоги из шумной улицы «Де Валлен» с ее кварталом красных фонарей, словно попадаешь в мир абсолютной тишины, охраняемый старинной кирпичной кладкой и цветущими розами. Нечто подобное я испытывал в юности на даче друга в районе Большой Фонтан, в Одессе.

Когда мы сели за столик, я вспомнил, что, предыдущее посещение этого кафе привело к определенной путанице. Когда я заказал четыре чашки кофе и четыре порции яблочного пирога, Вера посмотрела на меня с недоумением и спросила:  «Ты что,  действительно собираешься выпить две чашки кофе и съесть две порции яблочного пирога?»  

Я посмотрела на нее вопросительно, словно спрашивая, «Что в этом заказе не так?»

Она промолчала. А я после нескольких минут «мозгового штурма», догадался, что ее удивило. Заказывая четыре кофе и четыре яблочных пирога, помимо Веры и себя, я автоматически включил в заказ Леона Лупо и Брайана, — членов нашей компании, которые по известной причине не могут ни есть, ни пить. Однако эта, якобы ошибка, допущенная мной, высветила важный психологический момент. С недавних пор  я начал воспринимать Лео и Брейна как полноправных членов нашей брашки, о чем не подозревала Вера. Так что дело было не в кофе и яблочном пироге, а  в чем-то гораздо большем...

Вера смотрела на четыре чашки, и в её глазах закипали слёзы. Она понимала, о чём я думаю. Этот лишний кофе не был глупостью. Он был нашей нежелающей сдаваться памятью.

«Я не сошел с ума, Вер, — тихо сказал я, пододвигая к себе лишние чашки. — «Я  просто поймал себя на том, что до сих пор жду, как Леон сейчас начнет ворчать на слишком горячий экспрессо, а Брайан заберет мой пирог…

«Ладно, — ворчливо произнесла она и пододвинула один из лишних пирогов к себе. — «Раз уж они не могут это съесть, придется нам поработать за двоих. Рассказывай, что у нас по плану».

Пока я разбирался в себе и в ситуации, которая касалась взаимоотношений нас, живых людей, с нашими ментальными моделями, Вера-Вирджиния была занята выполнением своей непосредственной миссии в Нидерландах. Грубо говоря, она работала над тем, чтобы найти и объединить в единую сплоченную группу квалифицированных и мотивированных людей, готовых вернуться на африканский континент для его возрождения. В конечном итоге, она стремилась инициировать обратную «утечку мозгов», из Европы обратно в страны их происхождения.

Однажды вечером, во время ужина с администратором нашего ковчега, Лукасом ван Янсоном, который без памяти влюбился в Веру-Вирджинию с того самого момента, как мы впервые поднялись на борт его судна, Вера затронула тему африканских беженцев и мигрантов. Она повернулась ко мне и сказала…

«Подожди, Вера», — шепнул я женщине на ухо. — «Вернемся к ужину с капитаном Янсоном…»

 Насколько я помню, в маленькой кают-компании шхуны «Амстердам» не пахло так, как на других обветшалых судах такого типа — смолистым деревом, речной сыростью и едва уловимым запахом дизельного топлива, доносившимся из машинного отделения. На столе не было алюминиевых мисок с макаронами в военно-морском стиле и граненых стаканов с дымящимся крепким чаем…

Нет, здесь, в «Амстердаме», правила жанра были нарушены. Действительно, из канала доносился запах сырости, но запаха дизельного топлива не было; шхуна была полностью подключена к городским электро−и газосетям.

Однако латунь иллюминатора была отполирована до зеркального блеска, отражая ровное пламя свечей. В центре стола, на плотной скатерти, красиво дымился запеченный палтус в белом вине, окруженный тарелками с горячим стамппотом — грубо приготовленным картофельным пюре с капустой, шпинатом и морковью.

Капитан Лукас ван Янсон, высокий голландец с обветренным лицом и аккуратной шкиперской бородой, разливал бокалы женевера. Но весь его взгляд был прикован к Вере-Вирджинии. Она сидела прямо, словно королева на чужом банкете, и в тусклом свете кают-компании ее антрацитовые волосы выглядели так, словно были высечены из цельного базальта.

«В Нидерландах говорят: если есть море, то никогда не останешься голодным», — сказал Лукас, подавая Вирджинии бокал, его пальцы задержались дольше, чем он планировал.

«Вот, Вера. Это палтус из Северного моря. Мы, голландцы, простые люди и любим сытную еду, но для такой особенной гостьи, как ты, я попросил повара добавить несколько колониальных специй».

Вирджиния грациозно приняла бокал, сделала глоток и улыбнулась — такой улыбкой, от которой у мужчин на набережной Амстердама перехватывает дыхание.

«Вы называете это простотой, капитан?» — спросила она низким, бархатным голосом. — «Мне кажется, что в этой простоте скрыта огромная сила. Сила народа, который отвоевал свою землю у океана».

«Вы абсолютно правы!» — воскликнул Лукас, его глаза сияли от восторга. — «Мы построили дамбы и оттеснили воду. Мы управляем стихиями…»

«Совсем другое дело, капитан», — спокойно ответил я, кивнув в сторону палтуса. «В Советском Союзе женщины работали на огромных рыболовных траулерах, потроша свежий улов и упаковывая его в консервные банки. И всякий раз, когда на борту появлялась женщина такого вида, как Вирджиния, стрелки компаса начинали сходить с ума. Магнитная аномалия, понимаете?»

Лукас громко рассмеялся, оценив морскую метафору, и повернулся к Вере: «Магнитная аномалия… Точно в цель! Вера, ты заставляешь стрелку моего компаса вращаться без остановки. Скажи мне, что ищет такая женщина, как ты, в нашем скучном старом Амстердаме?»

Вирджиния медленно опустила вилку. Она посмотрела на Лукаса, затем на меня, и на мгновение в ее глазах вспыхнула та же пугающая глубина, ради которой она приехала в Европу, — несмотря на растущее движение «Европейских патриотов против исламизации Запада».

«Я ищу здесь людей, капитан, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Людей, которые помнят, что такое настоящий океан, и готовы вернуться к своим корням. Тех, у кого хватит смелости плыть против течения».

Лукас на мгновение замер, подняв бокал, завороженный ее тоном. Он еще не понимал, что эта великолепная женщина говорила не о романтике, а о тектоническом сдвиге, который сотрет с лица земли тот комфортный мир, который он знал.

А я, Леонида Петренко, посмотрел на них обоих и подумал, вспоминая еще не наступившее будущее: «Мира права, мир полон идиотов. Но и Лев прав — среди них есть капитаны, готовые опуститься на дно ради улыбки одной женщины»…

«Итак, Леня, ты действительно доказала свою состоятельность», — сказала мне слегка подвыпившая Вирджиния, когда мы вернулись в нашу каюту после ужина с капитаном Джансоном. «Я выбрала тебя из многих и предложила тебе работу в Конгрессе Африканских Женщин. Надеюсь, ты рада, что поехала со мной в Европу…»

«Без комментариев», — сказал я, притягивая её к себе. Она прижалась ко мне, и наши губы встретились в поцелуе. Через минуту она отстранилась, посмотрела мне в глаза, а затем снова прижалась ко мне, наши тела слились воедино.

Мы любили друг друга с радостью и отчаянием юных влюбленных. И когда она повернулась ко мне спиной, так что мои два «мячика» для пинг-понга ритмично столкнулись с ее двумя «мячиками» для регби, я понял, что она услышала и усвоила мысли моего брата Лео, которые возникли возле базилики Святого Николая-в стенах, — о том, что женщины выглядят сексуальнее сзади, чем спереди...

Уставшие, но счастливые, мы откинулись на подушки. В наступившей тишине слышалось лишь наше тяжелое, прерывистое дыхание и шум воды, плещущейся за бортом нашего ковчега.

Во время занятий любовью с Верой-Вирджинией я поймал себя на необычной мысли. Мне показалось странным делить любовь одной женщины с другим мужчиной — даже если этот другой мужчина твой брат-близнец, и вы делить с ним одно тело. Но делить тело женщину с братом, это совсем другое. И я понял, что ревную Веру к моему брату Леону Лупо. Вероятно, и  он ревновал меня не меньше. Однако я знал, что Вера в курсе этого и не возражает.

«Да, Леонид, я выбрала тебя из многих. Неслучайно ты стал моей правой рукой», — призналась Вера-Вирджиния, поглаживая меня по волосам. «На нашем „ковчеге“ ты самый надежный, проверенный друг. Я верю, что именно такие люди, как ты, могут дать Африке больший импульс, чем любая финансовая помощь».

«Вот она, правда! И она лопнула, как хлопковая коробочка, из которой сплетают прочную нить, чтобы затем сплести смертельную удавку», — тут же пошутил Брэйн.

Не обращая внимания на его слова, я задумался над тем фактом, что в Нидерландах мирно сосуществуют представители более ста тридцати национальностей. Большинство из них — выходцы из бывших голландских колоний. Африканская диаспора, например, обосновалась в районе Бийлмермеер, к юго-востоку от Амстердама.

И трезво оценив социально-экономическое положение жителей этого «голландского рая», Брэйн небрежно заметил: «Убедить их вернуться на родину будет чертовски трудно…»

Тем не менее, мы с Верой разработали четкий план действий, сосредоточив внимание на ключевых коммуникационных центрах. Во-первых, это были два университета — Амстердамский и Свободный, — в стенах которых обучались сотни иностранных студентов.

Следующими в очереди были культурные, национальные и религиозные сообщества, включая афроцентрические церкви, чьи службы напоминали рок-концерты, но при этом оставались оплотами доверия.

Мы не упустили из виду и местные культурные площадки. Кроме того, мы получили неоценимую поддержку от международных организаций, курирующих программы добровольной репатриации беженцев, трудовых мигрантов и экспатов.

Руководство общины Амстердам-Зуидост во главе с ее председателем Таней Ядханишансинг незамедлительно поддержало миссию Конгресса африканских женщин. Благодаря Тане Вере был выделен собственный офис, и работа пошла по плану.

На встречах Вера выступала с программной речью под названием «Африка — наш дом», представляя фильмы и фотографии, демонстрирующие невероятную красоту континента. Особое внимание она уделила нетронутым джунглям бассейна реки Конго и Гвинейского залива.

«Африканские джунгли — это целый континент внутри самой Африки!» — сказала Вера, ее глаза сияли, когда она указывала на экран, где мелькали изображения леопардов, стад лесных слонов и величественных горилл, окутанных густым туманом. «Но парадокс в том, что сами коренные жители почти ничего о них не знают. Мы оторваны от своих корней! И все же это наш общий дом».

Она сделала паузу, окинув взглядом лица зрителей, а затем встретилась взглядом с молодым человеком в первом ряду. Он сидел неподвижно, завороженный яркими фотографиями пышной зелени.

«Возьмём, к примеру, вас, молодой человек», — сказала Вера, шагнув к нему, и её голос смягчился. «Как вас зовут? Абас? Скажите, Абас, вы когда-нибудь видели такие джунгли? Слышали их звуки?»

В зале воцарилась тишина. Абас был смущен десятками взглядов, внезапно устремленных на него, его плечи напряглись. Он смущенно опустил взгляд, словно совершил что-то не так, и тихо, но четко произнес:

«Я из Сомали, Вера... У нас нет джунглей. Там, откуда я родом, только выжженная земля и бескрайние красные пески. Я никогда в жизни не видела столько деревьев, сколько на твоих фотографиях».

По залу прокатился тихий вздох. Слова молодого человека задели за живое, обнажив глубочайшую боль изгнанников: они заново открывали для себя родную Африку здесь, на чужбине, в холодном Амстердаме…

  

 

Глава четырнадцатая

 

Я очень мало помню о том, что происходило с нами во время наших поездок по городам и деревням Европы: Берлин, Амстердам, Копенгаген, Брюссель, Париж… Всего было так много — встречи, разговоры, непредвиденные ситуации — и все это пролетело, как сон!

В моей памяти запечатлелись лишь некоторые детали. Например, как Веру Мейсон встречали и провожали беженцы из Африки. Для них она была словно пчелиная матка, собравшая вокруг себя большой африканский рой. Люди толпились вокруг Веры, некоторые подходили к ней вплотную, прикасались и гладили ее руки и плечи, доверчиво смотрели в ее карие глаза с золотистым блеском и что-то шептали отчаянно или жалобно. Это было тем более примечательно, учитывая, что сама она страдала гафефобией.

Но самое поразительное, по крайней мере для меня, неискушенного взгляда, было то, что Вера пыталась не только понять всех, но и ответить так, как будто знала по меньшей мере половину из трех тысяч языков, на которых говорят на африканском континенте. И, что удивительно, все, кто обращался к ней, уходили довольными, кивая в знак благодарности.

А когда мы ехали по улице на «Кадиллаке», африканские беженцы и мигранты с радостью осыпали нашу машину букетами цветов.

Однажды — это был вечер в Амстердаме — один из букетов бархатистых тюльпанов, горячих, как африканская кровь, предназначался для Веры, но попал мне прямо в лицо, оставив синяк под левым глазом, который совпадал с глубоким фиолетовым оттенком кожи Веры.

Она смеялась, как ребенок, увидевший что-то необычное и смешное, но мне было не до смеха. Правда, позже, когда мы добрались до отеля, она весь вечер прикладывала к моему лицу компрессы с какой-то африканской травяной настойкой и что-то бормотала на своем дьявольском языке. И представьте себе, на следующий день я наконец-то смог открыть глаз, хотя синяк заживал полторы недели.

В Амстердаме мы остановились на борту «Амстердама» — большой, потрепанной рыбацкой шхуны, переоборудованной в плавучий отель, пришвартованной недалеко от Центрального вокзала голландской столицы. Наша каюта находилась на средней палубе, и в ней был большой иллюминатор, из которого открывался живописный вид на канал и набережную. Ночью, засыпая, мы слушали, как вода плещется о борт нашего маленького ковчега.

Расположение шхуны было невероятно удобным, прямо в центре Амстердама, что обеспечивало нам легкий доступ в любую часть города. Вера любила прогуливаться по улицам, мимо привлекательных витрин магазинов и кафе, или просто заглядывать в модные бутики, чтобы посмотреть на последние новинки, — и уходить, ничего не купив.

Она была на полголовы выше меня, а когда надевала туфли на высоком каблуке, то и на целую голову выше.

И пока мы шли вдоль канала Оудезейдс — стройный, невысокий белый мужчина с седыми волосами и поразительно красивая чернокожая женщина с волосами антрацитового цвета — молодые люди поглядывали на нас, вероятно, с завистью: девушки на Веру, парни на меня. Как пара, несмотря на недавнюю пандемию COVID-19, мы излучали стабильность и уверенность в будущем — качество, которое ценят и которому завидуют менее удачливые люди, и не только в Нидерландах.

«Не зазнавайся; ты не единственный счастливчик в этом „городе грехов“!» — сказал Мозг, добавив, что завидует мне как мужчине и, вероятно, сожалеет, что он всего лишь мой мозг и ничего больше.

Он не ошибся, назвав Амстердам «Городом греха». Однако в наши дни любой город, даже самый провинциальный, может считаться «грешным» — разница лишь в масштабе грехов, реальных или мнимых.

Однажды, беседуя и восхищаясь образцами голландской архитектуры, особенно танцующими фахверковыми домами XVII века, мы с Верой подошли к базилике Святого Николая, расположенной внутри городских стен.

Глядя на это священное здание спереди, взгляд мгновенно приковывается к огромному витражному окну-розе небесных оттенков. Барельефы Христа и четырех евангелистов выглядели так, словно сошли прямо со страниц Нового Завета, чтобы увидеть, что происходит на этой грешной земле. Две величественные башни-близнецы, фланкирующие вход, казались почетными стражами католической веры, охраняющими Христа и четырех толкователей его учения.

«Глядя на эту базилику, я не вижу в ней определяющих черт христианской архитектуры», — скептически заметил Леонид, запрокинув голову, чтобы рассмотреть церковь.

«Что ты имеешь в виду?» — спросила Вера, разглядывая замысловатый орнамент базилики.

«Я не вижу главного купола — того, который принимает сигналы на Святой планете», — сказал он, прищурив глаза.

В тот момент я, как Лев, наблюдавший за происходящим из нашего общего тела вместе с братом, почувствовал непреодолимое желание увидеть храм с высоты птичьего полета, чтобы проверить, прав ли Леонид.

Оставив тело брата, я начал подниматься по фасаду собора, рассматривая его лепные украшения и декоративные детали.

Поднявшись выше, я увидел еще один барельеф, который привлек мое внимание: человеческая фигура в роскошных церковных облачениях, в тиаре и с посохом в левой руке. Ее силуэт напомнил мне Папу Урбана II, инициатора крестовых походов, хотя, скорее всего, это было изображение какого-то голландского епископа, финансировавшего строительство собора.

«Но почему его фигура помещена выше Христа и апостолов?» — подумал я. Не найдя ответа, я продолжил его восхождение.

Вскоре в поле зрения показался главный купол базилики, а в центре возвышался крест. Это было именно то, что искал Леонид. Взглянув на купол, я понял, почему его не было видно с набережной канала Оудезейдс: он просто находился в другом крыле здания.

Изучая его очертания — которые поразительно напоминали инопланетную летающую тарелку, сплющенную сверху, — мне пришла в голову мысль: «А что, если настоятель этой церкви использует купол в качестве передатчика для связи с высшими мирами?»

Внезапно металлическая крыша храма начала гудеть, и я услышал мелодичные, протяжные, низкие звуки.

 «Вот и всё! Сеанс общения начался!» — подумал он, чувствуя покалывающие вибрации в воздухе. В тот самый момент они резонировали с материальной, эфемерной формой, в которой он обитал на крыше.

Это грозило полным распадом его эфирной сущности, и он, подобно шаровой молнии, рухнул вниз, вернувшись в тело, которое делил с Леонидом — место его силы и защиты.

Вернувшись на землю, я наблюдал глазами Леонида за тем, как он и Вера-Вирджиния стояли у входа в базилику Святого Николая. Оттуда, словно из прохладного, темного чрева, на улицу хлынул неудержимый поток органной музыки. «Вот! Сеанс общения начался!» — подумал я, чувствуя покалывающие вибрации в воздухе. Они резонировали с эфемерной субстанцией, в которой я обитал на крыше.

Это грозило полным распадом моей сущности, и я упал. Наблюдая за Верой со спины, я вдруг открыл скрытую истину о женщинах: с этого ракурса они выглядят гораздо сексуальнее, чем спереди. Но я решил сохранить это открытие в тайне.

 

«Какая настойчивость, эффективность и изобретательность потребовались, чтобы превратить тюльпаны в прибыльный экспортный товар». Но мои собственные мысли унеслись в другое место. «Конечно, управлять стихией», — размышлял я, вспоминая прошлое. «Я бы хотел увидеть твоего Лукаса в дунайской лодке, когда волна так сильно ударит по корпусу, что треснут деревянные балки. Но это всё лишь показуха…»

Они думают, что приручили планету, но Вера хочет перевернуть её с ног на голову.

«Леонид, почему ты такой тихий?» Лукас взглянул на меня, заметив мою отстраненность. «Возможно, на ваших восточных кораблях ужин подают по-другому?»

«Одним словом, — вмешался Брэйн в разговор, — голландцы сами добились успеха, подобно барону Мюнхаузену...»

«Но давайте не будем слишком увлекаться голландской историей», — сказала Вера на следующий день, когда мы сидели за столиком в легендарном кафе De Koffieschenkerij. Наткнувшись на это место случайно, прогуливаясь вдоль канала Оудезейдс, мы узнали, что кафе занимает часть бывшей ризницы церкви Оуде Керк, построенной еще в 1515 году.

Больше всего мне понравился монастырский сад, по праву считающийся одним из лучших «секретных мест» Амстердама. Выйдя из шумного квартала красных фонарей Де Валлен в этот дворик, я словно попадал в мир абсолютной тишины, охраняемый старинной кирпичной кладкой и цветущими розами. Нечто подобное я испытывал в юности на даче у друга в прибрежном районе Большого Фонтана в Одессе.

«Всё в порядке, мы немного повеселимся, а потом вернёмся к работе», — сказала я, успокаивая Веру. Лишь немного подумав, я поняла, почему она так нервничала.

В прошлый раз, когда мы зашли в кафе и сели за свободный столик, я заказала четыре чашки кофе и четыре порции яблочного пирога. Вера не смогла скрыть своего удивления, услышав этот заказ.

«Ты действительно собираешься выпить две чашки кофе и съесть две порции яблочного пирога?» — спросила она.

Я посмотрела на нее в ответ, столь же озадаченная, словно спрашивая: «Что с тобой не так?» Лишь позже до меня дошло, в чем я ошиблась. Когда я заказала четыре кофе и четыре яблочных пирога, помимо Веры и себя, я автоматически включила в список Леона Лупо и Брайана.

Да, в повседневной жизни они присутствуют лишь косвенно: Леон Лупо существует как призрак, опознанный исключительно по поддельному румынскому паспорту, который Вера дала Леониду. А Мозг — это разум, который мы с Леонидом разделяем — один мозг на нас двоих, разделенный поровну. Но в нашем мире этого более чем достаточно.

Однако лично для меня это упущение высветило важный психологический момент: я начал воспринимать всех нас как отдельных личностей, полноправных членов нашего небольшого сообщества. Так что дело было не столько в кофе и яблочном пироге, сколько в чем-то гораздо большем...

Пока я разбирался со своими делами, Вера-Вирджиния была занята выполнением своей непосредственной миссии в Нидерландах. Грубо говоря, она работала над поиском и объединением в единую, сплоченную группу квалифицированных и мотивированных людей, готовых вернуться на африканский континент для его возрождения. В конечном итоге она стремилась инициировать обратную «утечку мозгов» из Европы обратно в страны их происхождения.

Однажды вечером, во время ужина с администратором нашего ковчега, Лукасом ван Янсоном, который без памяти влюбился в Веру-Вирджинию с того самого момента, как мы впервые поднялись на борт его судна, Вера затронула тему африканских беженцев и мигрантов. Она повернулась ко мне и сказала...

Но подождите! Вернемся к ужину с капитаном Янсоном. Насколько я помню, в маленькой кают-компании шхуны не пахло так, как на других обветшалых судах этого типа — смолистым деревом, речной сыростью и едва уловимым запахом дизельного топлива, доносившимся из машинного отделения. На столе не было алюминиевых мисок с макаронами в военно-морском стиле и граненых стаканов с дымящимся крепким чаем…

Нет, здесь, в Амстердаме, правила жанра были нарушены. Действительно, из канала доносился запах сырости, но запаха дизельного топлива не было; шхуна была полностью подключена к городским электро- и газосетям.

Однако латунь иллюминатора была отполирована до зеркального блеска, отражая ровное пламя свечей. В центре стола, на плотной скатерти, красиво дымился запеченный палтус в белом вине, окруженный тарелками с горячим стамппотом — грубо приготовленным картофельным пюре с капустой, шпинатом и морковью.

Капитан Лукас ван Янсон, высокий голландец с обветренным лицом и аккуратной шкиперской бородой, разливал бокалы женевера. Но весь его взгляд был прикован к Вере-Вирджинии. Она сидела прямо, словно королева на чужом банкете, и в тусклом свете кают-компании ее антрацитовые волосы выглядели так, словно были высечены из цельного базальта.

«В Нидерландах говорят: если есть море, то никогда не останешься голодным», — сказал Лукас, подавая Вирджинии бокал, его пальцы задержались дольше, чем он планировал. «Вот, Вера. Это палтус из Северного моря. Мы, голландцы, простые люди и любим сытную еду, но для такой особенной гостьи, как ты, я попросил повара добавить несколько колониальных специй».

Вирджиния грациозно приняла бокал, сделала глоток и улыбнулась — такой улыбкой, от которой у мужчин на набережной Амстердама перехватывает дыхание.

«Вы называете это простотой, капитан?» — спросила она низким, бархатным голосом. — «Мне кажется, что в этой простоте скрыта огромная сила. Сила народа, который отвоевал свою землю у океана».

«Вы абсолютно правы!» — воскликнул Лукас, его глаза сияли от восторга. «Мы построили дамбы и оттеснили воду. Мы управляем стихиями…»

«Совсем другое дело, капитан», — спокойно ответил я, кивнув в сторону палтуса. «В Советском Союзе женщины работали на огромных рыболовных траулерах, потроша свежий улов и упаковывая его в консервные банки. И всякий раз, когда на борту появлялась женщина такого роста, как Вирджиния, стрелки компаса начинали сходить с ума. Магнитная аномалия, понимаете?»

Лукас громко рассмеялся, оценив морскую метафору, и повернулся к Вере: «Магнитная аномалия… Точно в цель! Вера, ты заставляешь стрелку моего компаса вращаться без остановки. Скажи мне, что ищет такая женщина, как ты, в нашем скучном старом Амстердаме?»

Вирджиния медленно опустила вилку. Она посмотрела на Лукаса, затем на меня, и на мгновение в ее глазах вспыхнула та же пугающая глубина, ради которой она приехала в Европу, — несмотря на растущее движение «Европейских патриотов против исламизации Запада».

«Я ищу здесь людей, капитан, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Людей, которые помнят, что такое настоящий океан, и готовы вернуться к своим корням. Тех, у кого хватит смелости плыть против течения».

Лукас на мгновение замер, подняв бокал, завороженный ее тоном. Он еще не понимал, что эта великолепная женщина говорила не о романтике, а о тектоническом сдвиге, который сотрет с лица земли тот комфортный мир, который он знал.

А я, в лице Леонида Петренко, посмотрел на них обоих и подумал, вспоминая еще не наступившее будущее: «Мира права, мир полон идиотов. Но и Лев прав — среди них есть капитаны, готовые опуститься на дно ради улыбки одной женщины».

«Итак, Леня, ты действительно доказала свою состоятельность», — сказала мне слегка подвыпившая Вирджиния, когда мы вернулись в нашу каюту после ужина с капитаном Джансоном. «Я выбрала тебя из многих и предложила тебе работу в Конгрессе африканских женщин. Надеюсь, ты рада, что поехала со мной в Европу…»

«Без комментариев», — сказал я, притягивая её к себе. Она прижалась ко мне, и наши губы встретились в поцелуе. Через минуту она отстранилась, посмотрела мне в глаза, а затем снова прижалась ко мне, наши тела слились воедино.

Мы любили друг друга с радостью и отчаянием юных влюбленных. И когда она повернулась ко мне спиной, так что мои два мячика для пинг-понга ритмично столкнулись с ее двумя мячиками для регби, я понял, что она прочитала и усвоила мысли Лео, написанные возле базилики Святого Николая в стенах, — те, что о том, что женщины выглядят сексуальнее сзади, чем спереди...

Уставшие, но счастливые, мы откинулись на подушки. В наступившей тишине слышалось лишь наше тяжелое, прерывистое дыхание и шум воды, плещущейся за бортом нашего ковчега.

Во время занятий любовью с Верой-Вирджинией я поймал себя на необычной мысли. Мне показалось немного странным делить любовь одной и той же женщины с другим мужчиной — даже если этот другой мужчина был твоим братом-близнецом, и вы делили с ним одно тело. Тем не менее, я ревновал Леона Лупо, румына с поддельным паспортом. Вероятно, он ревновал меня не меньше. Однако я знал, что Вера в курсе этого и не возражает.

«Да, Леонид, я выбрала тебя из многих. Неслучайно ты оказался в Конгрессе африканских женщин и стал моей правой рукой», — призналась Вера-Вирджиния, поглаживая меня по волосам. «На нашем „ковчеге“ ты самый надежный, проверенный друг. Я верю, что именно такие люди, как ты, могут дать Африке больший импульс, чем любая финансовая помощь».

«Вот она, правда! И она лопнула, как хлопковая коробочка, из которой они сплетают прочную нить, чтобы затем сплести смертельную петлю», — тут же пошутил Брэйн.

Не обращая внимания на его слова, я задумался над тем фактом, что в Нидерландах мирно сосуществуют представители более ста тридцати национальностей. Большинство из них — выходцы из бывших голландских колоний. Африканская диаспора, например, обосновалась в районе Бийлмермеер, к юго-востоку от Амстердама.

Трезво оценив социально-экономическое положение жителей этого «голландского рая», Брэйн небрежно заметил: «Убедить их вернуться на родину будет чертовски непросто…»

Тем не менее, мы с Верой разработали четкий план действий, сосредоточив внимание на ключевых коммуникационных центрах. Во-первых, это были два университета — Амстердамский и Свободный, — в стенах которых обучались сотни иностранных студентов.

Следующими в очереди были культурные, национальные и религиозные сообщества, включая афроцентрические церкви, чьи службы напоминали рок-концерты, но при этом оставались оплотами доверия. Мы не упускали из виду и местные культурные площадки. Кроме того, мы получили неоценимую поддержку от международных организаций, курирующих программы добровольной репатриации беженцев, трудовых мигрантов и экспатов.

Руководство общины Амстердам-Зуидост во главе с ее председателем Таней Ядханишансинг незамедлительно поддержало миссию Конгресса африканских женщин. Благодаря Тане Вере был выделен собственный офис, и работа пошла по плану.

На встречах Вера выступила с программной речью под названием «Африка — наш дом», представив фильмы и фотографии, демонстрирующие невероятную красоту континента. Особое внимание она уделила нетронутым джунглям бассейна реки Конго и Гвинейского залива.

«Африканские джунгли — это целый континент внутри самой Африки!» — сказала Вера, ее глаза сияли, когда она указывала на экран, где мелькали изображения леопардов, стад лесных слонов и величественных горилл, окутанных густым туманом. «Но парадокс в том, что сами коренные жители почти ничего о них не знают. Мы оторваны от своих корней! И все же это наш общий дом».

Она сделала паузу, окинув взглядом лица зрителей, а затем встретилась взглядом с молодым человеком в первом ряду. Он сидел неподвижно, завороженный яркими фотографиями пышной зелени.

«Возьмём, к примеру, вас, молодой человек», — сказала Вера, шагнув к нему, и её голос смягчился. «Как вас зовут? Абас? Скажите, Абас, вы когда-нибудь видели такие джунгли? Слышали их звуки?»

В зале воцарилась тишина. Абас был смущен десятками взглядов, внезапно устремленных на него, его плечи напряглись. Он смущенно опустил взгляд, словно совершил что-то не так, и тихо, но четко произнес:

«Я из Сомали, Вера... У нас нет джунглей. Там, откуда я родом, только выжженная земля и бескрайние красные пески. Я никогда в жизни не видела столько деревьев, сколько на твоих фотографиях».

По залу прокатился тихий вздох. Слова молодого человека задели за живое, обнажив глубочайшую боль изгнанников: они заново открывали для себя родную Африку здесь, на чужбине, в холодном Амстердаме…