Анатолий Михайленко

 ВСТРЕТИТЬ ВОСХОД СОЛНЦА

Фред Грак — мужчина с едва заметной изморозью седины на висках, пронзительно голубыми глазами и глубокими саркастическими складками в уголках рта, — сидел, ссутулившись, за компьютером и пальцы его рук задумчиво пробегали по клавиатуре. Он заканчивал очередную статью о проблемах рыболовства в лиманах и озерах Юго-Западного Причерноморья. Осталось дописать последний абзац, и он подыскивал слова, чтоб концовка статьи получилась, как всегда, выразительной и запоминающейся.

Не успел он завершить фразу и поставить точку, как в редакционный кабинет, сверкая наголо бритой головой, ввалился его старый приятель Макс.

— Ну, что, трудоголик, пашешь? — спросил он, в ироничной улыбке скривив рот, выказывая тем самым презрение к подённому труду Грака.

Как всегда, в руке Макса была вместительная дорожная сумка, без которой его трудно было себе представить. В ней, как правило, он носит редкие книги, набор старинных открыток, газеты, да мало что ещё. Поставив сумку на пол, он сел на соседний стул и сказал серьёзно, словно отчитываясь перед Фредом:

— Вчера мне улыбнулась удача. Когда утром я шел к трамвайной остановке, увидел в траве, у самого тротуара, какую-то бумаженцию — она так и притягивала меня к себе. Я подошёл ближе, присмотрелся — и точно! Это оказалась банкнота в сто баксов! Так что заканчивай свою глупую работу, пойдем, я угощу тебя выпивкой и закуской.

В этих словах Макса не было позы. Удача, действительно, сопутствует ему, материализуясь то в виде золотых украшений, то мобильных телефонов, то денежных знаков различного достоинства.

Как-то на паруснике «Эней», построенном местными энтузиастами, Макс ходил в Грецию. По прибытию в порт Пирей у команды судна закончилась валюта. Настроение у всех было ниже ватерлинии. Только Макс, единственный член команды судна, не потерял способности соображать и действовать.

— Взял я свою сумку и пошёл бродить по причалам порта и его окрестностям, — воспоминал он, — Там найду драхму, там — две. К вечеру я насобирал пригоршню монет. Этого оказалось достаточно, чтобы съездить в Афины и посмотреть Акрополь с его знаменитым Парфеноном, и многое другое. Одним словом, вещи любят Макса. Все мало-мальски значимое само идёт ему руки, вероятно, чувствуя обаяние его личности.

Как-то он спас от гибели несколько картин известного одесского живописца. Произошло это самым банальным образом. Любимая жена и муза художника после его кончины выбросила надоевшие ей пейзажи и натюрморты на дворовую помойку, чтобы они больше не мозолили глаза. Их бы так и свезли на городскую мусорную свалку, если бы по счастливой случайности в этом месте и в это время не оказался Макс. Он-то и подобрал живописные полотна, которые, естественно, пополнили его коллекцию. Благодаря такому свойству своего характера, Макс стал коллекционером. За несколько десятилетий благодаря случайным и неслучайным находкам и целенаправленным поискам он оказался обладателем обширного собрания украинистики. То есть литературы и предметов искусства, относящихся к истории и культуре Украины…

Как только друзья, покинули здание редакции и ступили на тротуар, Макс наклонился и поднял с асфальта «никельку» — монету достоинством в одну копейку.

— Вот монета, за неё ничего не купишь, но и она имеет свою ценность для коллекционера. Я собираю их, и храню в бутылках из-под шампанского. — сказал он, пряча монету в карман.

— Мы что, так и будем ходить по городу, собирая монеты? — спросил Фред.

— Не шуми, я веду тебя туда, куда надо, — сказал вызывающе Макс.

Они прошли несколько кварталов по улице Канатной и оказались у винного погребка с символичным названием «Марина».

— Следуй за мной, — сказал, не оглядываясь, Макс. И они по крутой лестнице спустились в погребок, напоминавший корабельный трюм.

Сделав заказ, друзья сели за стол, подальше от посторонних глаз. Выпив по первой, с аппетитом стали закусывать конченой мойвой с «черным» ржаным хлебом. Захмелев, Фред в пол ока наблюдал за Максом. Тот брал в руки рыбину, снимал с неё серебристую шкурку и отделял мякоть от хребта. Затем, открыв рот пошире, чтобы жир, стекая по его пальцам, не попадал ему на рыжие усы и бороду, клал в него кусок мяса и, жуя, смачно чмокал беззубым ртом.

После третьего стакана на столе появилось сало, которое Макс достал из своей бездонной дорожной сумки.

— Не стесняйся, закусывай, сало я сам солил, — приговаривал он, подчерчивая тем самым, какой он справный мужик и хозяин…

Макс Тарасюк, появился в Одессе вначале 60-х годов прошлого века, поступив в один из вузов. Здесь он встретил и полюбил девушку Джему, которая стала его женой. Вспоминая этот факт своей биографии, он, улыбаясь, смущённо констатирует: «Думал, женюсь на эстонке, а оказалось, что женился на еврейке…»

— Так вот почему о тебе говорят: «Жидовствующий Тарасюк», — сказал Фред, закусывая выпивку салом.

— Да, патриоты упрекают меня, мол, «ты сам украинец, а родил детей евреев». А между тем у евреев и у нас, украинцев, очень схожие судьбы.

— Тем, что мы, как и они разбрелись по всему свету? — спросил Фред.

— И тем, что они, как и мы, долго шли к своей государственности, — уточнил Макс.

Так, за выпивкой и разговорами, они коротали время. Вспоминали друзей, говорили о персональной выставке живописи Николая Прокопенко, о неутихающих скандалах в местном отделении национального союза писателей.

В погребок пребывали посетители. В нем стало шумно и душно, от сигаретного дыма першило в горле. Но больше всего друзей донимали любители «караоке». Они громко исполняли песни, безбожно перевирая мелодии.

— Все, я не могу больше слушать это завывание, — занервничал Макс, вытирая руки салфеткой. — Поехали, проведём этот вечер у меня на даче.

— Поедем, если на рассвете пойдём встречать восход солнца, — сказал Фред. Он с юности полюбил таинство зарождения нового дня, а с ним и новых надежд.

Оказавшись на даче, друзья расположились за столом в центре фруктового сада. Над ним свисала змеёй, покачиваясь, экзотическая лиана, привезённая Максом из Крыма. У ограды напротив рос куст кизила, привлекая внимание густой зеленью листьев и пунцовыми как капельки венозной крови плодами. Лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь листву дерев, падали яркими пятнами на кровлю соседней дачи. Фред, прикрыв глаза, наслаждался пением птиц, в пол уха слушая жалобы Макса.

 — Я трижды обращался в городской совет с просьбой о выделении помещения под мою коллекцию, но ни разу не встречал у чиновников понимания. — говорил он, — А ведь она могла стать основой городского музея украинистики…

— Ты, Макс, не туда и не к тем обращаешься за помощью. Ищи поддержку у тех, кто ценит своё культурное наследие, и не чурается чужого, — отвечал на сетования друга Фред.

— Ты кого имеешь в виду? — спросил Макс, скосив свои хитрые глаза на Фреда.

— А хотя бы евреев! — сказал невозмутимо тот. — Благодаря их усилиям в Одессе действуют центр еврейской культуры, музей современного искусства, театр, не ровен час, они и тебе помогут.

— Ну, ты дашь! — воскликнул Макс.

— Ты же сам говорил, что у евреев и украинцев схожие судьбы. А по мне, так эти два народа доказали миру свою избранность.

— Чем же? — спросил Макс.

— Как чем? Своими страданиями, — сказал Грак.

— За это следует выпить! — только и смог ответить, Макс. И друзья чокнулись чайными чашками с чёрным как загустевшая кровь вином.

Не успели они выпить по второй, как скрипнула калитка и на садовой дорожке показалась молодая женщина, рядом с которой шёл мальчик.

— Пришла моя дочь, Юля, — сказал Макс. И пошёл встречать прибывших.

Прошло минут двадцать, прежде чем он вернулся вместе с темноволосым мальчиком лет семи.

— Знакомьтесь, — сказал Макс, — это мой внук Владимир. А это — дядя Фред.

Володя оказался не по летам пытливым и вдумчивым ребенком. Он обстоятельно расспросил Фреда, где он работает, чем занимается, какая у него семья. И, вероятно, решив, что имеет дело с человеком, который может пригодиться в жизни, «забил» в свой мобильник телефонный номер Фреда.

— Володя, мы с твоим дедом собираемся пойти встречать восход солнца. Ты с нами? — спросил его Фред.

— Непременно, — ответил, не задумываясь, тот. Но на всякий случай посмотрел вопросительно на деда.

— Пойдет, обязательно пойдет, — сказал Макс. — А сейчас — спать!

Макс и Володя ушли в дом, после чего в комнате погас свет. А Фред Грак остался в саду один. Забравшись в гамак, он наслаждался тишиной летней ночи, пьянящим бризом, дующим с моря. И, замечтавшись о завтрашней встрече восхода солнца, уснул.

Проснулся он чьего-то прикосновения. Это был Макс, протирающий сонные глаза.

— Если хотим поспеть к началу восхода, надо спешить, — сказал он.

Фред как на пружинах выскочил из гамака. И к своему немалому удивлению, увидел стоявшего рядом Володю. Глаза мальчика горели решимостью. Он нетерпеливо ждал, когда же, наконец, взрослые соберутся в путь.

Не позавтракав, они втроем вышли за калитку в узкий сонный переулок, ведущий к морю. Впереди по влажному от утренней росы асфальту шагал чернявый мальчик с ослепительно белой кипой на макушке. На груди у него болтался театральный бинокль.

Неожиданно в предрассветной тишине послышалось тихое пение. С каждым шагам пение становилось все громче и внятнее. Это, не обращая внимания на взрослых, пел маленький Володя:

Сонце сходить і заходить, як в раю,

Я цілую не чужую, а свою –

Житню, калинову, стиглу веселкову

Землю українську золоту,

Землю українську золоту… Меньше

 В Берлин я прибыл вовремя, Вера еще не вернулась со свей поездки в Бонн. Учитывая время перелета самолетом и время поездки на такси от аэропорта Берлин-Бранденбург до центра города, она будет дома не раньше 19 ─ 20 часов.

Настенные часы показывали без четверти шесть и у меня было достаточно времени, чтобы приготовить ужин. Обычно, если мы с Верой не обедаем в ресторане, она готовит сама, чаще всего блюда тоголезкой кухни: кукурузную кашу, гбома-десси, а также курицу Того на гриле. Чаще, конечно, мы едим курицу, ее проще готовить.

 Однако после посещения Малой Азии и уроков в гимназии Геродота,  меня посетило вдохновение. И я решил поразить Веру своим кулинарным талантом, приготовив гбома-десси. Блюдо, которое, по словам Веры, утраивает мужскую силу.

Открыв холодильник, я обнаружил около фунта говядины и козье седло. В нижнем отделении холодильника были другие необходимые ингредиенты, в том числе имбирь, шпинат, лук, перец и томатный соус. Все, что мне было надо! И я приступил к готовке гбома-десси, блюда бомбы... 

Было уже около 19. 30, когда я, наконец, покончил с готовкой ужина и поспешил в ванную, набрать воды для Веры. Уже добавив в воду морскую соль и экстракт хвои, я услышал сигнал дверного звонка, воспроизводившего один из фрагментов увертюры к опере “Набукко.” Я бросился в прихожую, распахнул входную дверь и под торжественную музыку Верди впустил Веру в апартаменты.  

─ О! Божественная музыка, божественный аромат! ─  воскликнула Вера, внимая музыке и улавливая запахи, исходившие из кухни.

─ И хвойная ванна уже готова, фройляйн, ─ сказал  я.

─ Спасибо, дорогой, ─ ответила она и царственной походкой направилась в ванную.

─ А я пока накрою стол, ─ ответил я.

Минут пятнадцать спустя из ванны послышался голос Веры:

─ Лео, мальчик мой, где ты? Иди сюда, намыли мне спинку...

“Она уже распоряжается тобой как своим рабом! “Иди сюда, намыли мне спинку...” Прокомментировал Брейн слова Веры, иронизируя и ревнуя меня к ней.

«Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено; кто может знать это?» Повторял я про себя откровения пророка Иеремии, и шел на голос Веры, как цикады летят на зов своих партнеров...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 Chapter Seven

It was that borderline hour between the end of the night and the beginning of dawn, when the probability of catching a taxi was zero. I had to walk home. After Dunya’s fantastic demarche, my mood was rotten. I decided to walk through the park, past the local “Disneyland.” For some reason, I thought it would be more fun that way. However, the dimly lit, motionless rides of the amusement park resembled the scenery of some absurd performance, bringing on even more melancholy. I turned into one of the side alleys of the park.

Suddenly, in the middle of the night, a dog began to bark nearby, and another one joined in. A few minutes later, a polyphonic barking echoed from all corners of the city. Friendly and in sync, the four-legged creatures greeted the moon, which hung in the sky like a platinum medallion broken from the neck of a Canis from the "Hound Dogs" constellation. The dogs' choral singing had an unexpected effect on me. My soul was relieved of its gloom, and my head cleared. With a joyful sinking of the heart, I forgave Dunya for those offensive and unfair words she had thrown in my face as she got into the taxi. Finally, the barking died down, dissolving into the night. I stopped, listened to the silence, and moved on.

This unkempt corner of the park was decorated with a plaster sculpture of a canoeist on a pedestal. On the opposite side of the alley stood a public toilet, an example of park architecture from the 50s or 60s. It was a rectangle made of shell rock, without a roof, and with empty openings instead of doors. Inside, a blank wall divided it into two halves: men’s and women’s. In each, six oval holes were cut into the reinforced concrete floor, directly above the cesspool.

I was quite drunk, but not so far gone that I wasn’t aware of my surroundings. So, when a certain "unidentified object" appeared before me instead of that Stalin-era latrine, I naturally assumed it was a figment of my imagination. However, after taking a few steps toward it, I had to abandon the idea of its virtual origin and admit it was a very real, one-story structure with an attic.

I walked around the left side and stopped in front of the facade. The glass door was locked. Backing up, I noticed a glowing sign: "Restaurant Knyazha Vtikha." In Ukrainian, it meant "Princely Delight."

"So that's it!" I thought, feeling like a character in some Kafkaesque plot. The former public toilet had been transformed into a catering establishment! This metamorphosis made me burst out laughing. "Knyazha Vtikha!" I repeated, cackling.

"Don't rock the boat," Brain cut me off. He continued: "The transformation of a toilet into its polar opposite—that means something! What if this holds the key to the secret essence of capitalism?"

"Capitalism? That socio-economic phenomenon was already thoroughly studied by Karl Marx," I objected.

"Marx dissected capitalism as an economist," Brain insisted. "But you have the rare fortune to view it from a physiological perspective—to observe the 'post-processing,' or, in other words, the imitation of turning shit into gold. This is the very pinnacle capitalism has reached; its quintessence."

Suddenly, a light flashed in the restaurant windows. The glass door creaked open, and in the gap appeared the cone-shaped head of Anubis with ears pricked up. However, instead of a bark, a human voice spoke:

"What's all the racket? People are resting here, can’t you see?"

"Forgive me, dear... head," I began. "I was just so shocked by the transformation of a public toilet into a catering establishment..."

"Not an 'establishment,' but a five-star restaurant in a prime location," the head corrected me.

"A crime location, you say?" I asked, mishearing him.

"Not a crime location—a prime location," he snapped. "But if you've still got something left in your pocket, come on in."

I was finally convinced that I was dealing not with an Egyptian deity, but with a real night maître d'. "Yes, there’s still something 'clinking' in there!" I said, slapping my pocket. I took a seat at a table on the terrace.

"What shall we drink: champagne, cognac, vodka?" the ingratiating maître d' asked, shooting me the look of a hardened profiteer.

"Black coffee and mineral water, please," I replied.

"How banal!" he said, visibly disappointed, and left.

I drifted off for a moment, and when I opened my eyes, he was there again.

"Here’s some Mukuzani—found it in the sideboard," he announced, uncorking the bottle.

"What's this?" I asked cautiously.

"Think of it as 'Georgian coffee,' if you like!" he said, his smile revealing the jagged teeth of an old predator. We clinked glasses. "So, what brings you to our park at this hour? What are you sniffing around for?"

"I just had a fight with my girlfriend," I admitted.

"And where is she now?"

"She ran away."

"Alone?"

"No, with a taxi driver."

“It happens,” he said, looking at the moon, its oval side snagged on the chimney of a house.

“What do you mean by ‘it happens’? Or are you, like a dog, susceptible to lunar magnetism?” I asked.

“No, more like flatulence,” he answered with a crude rhyme. “But what I meant was: ‘running away.’ A woman always runs away. Do you understand?”

"A runaway woman, you mean?" I asked.

“A ghost woman, a dream woman... I was married to one once; her name was Galina,” he said. “Galya and I started sinning long before the wedding. She couldn't live without it. She’d come to the naval school where I was a student to meet me after classes. We’d find a secluded spot by the sea and make love.”

“You’re a lucky man, maître d’,” I said.

"I'm no maître d'. I'm a retired sub-navigator, and now I’m just a night watchman in this godforsaken restaurant," he spat. "In the summer of 1965, we got married. That autumn, I was drafted into the Navy. Galya wailed: 'Darling, what will I do all alone without you?' However, even the love of a woman like Galya could not cancel a draft into the USSR Armed Forces.”

“I know the Bolshevik narrative: ‘First think of the Motherland, and then of your wife,’” I quipped.

“While I was serving on a warship, a letter arrived from my older brother, Vitka. In the flowing forms of the epistolary genre, he reported that my Galya was cheating on me. I thought it was a provocation. Vitka had been flirting with her himself..."

At that moment, something began to drum against the umbrella. Thinking it was rain, I leaned out—only to find myself under the massive morning defecation of a passing flock of birds. I recoiled, and felt a sudden sharp prick in my liver. It was the memory of a girl named Alya—Alevtina Goritsvet—awakening within me.

I knew of the memory of the heart, and the memory of the phallus. But in that instant, the memory of the liver was revealed to me…

Alya lived on Stanislavsky Street. On Sundays, I would visit her with a cake. We would drink Georgian tea. She had the face of an immaculate virgin: smooth pink skin and a chin as round as an apple.

“Why are you looking at me like that?” she’d ask.

“You are just so beautiful,” I’d say, flushing.

I’d watch her full chest rise and fall. I wanted to press my face against her and never let go, but I was terrified she would throw me out. So we played chess until evening. We said our goodbyes like middle schoolers, shaking hands. One evening, Alya ran her palm over my lips. I froze, confused. She twisted her lips into a contemptuous smile, turned away, and slammed the gate behind her.

One winter, Alya, my colleague Nikolai, and I headed to the sea terminal. We ran into Nikolai’s friend Sergey, assistant captain of the Dolphin, and he invited us on board. In the wardroom, they were celebrating their "return to the home port."

The men toasted “To those at sea!” and “To patient women.” Alya adored the attention. Casting a cheeky glance at the sailors, she asked, “Is anyone brave enough to show me the bridge?”

“No problem!” Sergey replied, offering his hand.

“I’ll come with you!” I said hesitantly.

“Sit, sit,” Alya stopped me. “I’ll only be a minute.”

They were gone for nearly an hour. I was growing nervous when the door swung open. They burst in, laughing. In Alya’s hand was a large, branded bag from the duty-free shop. “Strange... she didn't have any bags when we boarded,” I thought.

Alya sat next to me and said: “Lenya, I really need you. Come with me.” In the corridor, she asked: "Do you know where we can find a secluded spot?” She headed for a restroom and stepped inside first...

“Hey, boy, you’re not listening,” the sub-navigator called out, tapping my shoulder.

“I'm listening!” I lied. “I just don't understand how you could believe she was cheating without any evidence?”

“The heart feels everything!” he said. "Once, I dreamed of my wife spreading her loins and my brother Vitka entering her. To see this, even in a dream, was more than I could bear! I ran out onto the deck and dove overboard like a swallow."

"The sailor on watch raised the alarm. They fished me out like a pup. What a disgrace! The next morning, I was summoned to headquarters. Rear Admiral Bering accused me of undermining the combat readiness of the entire Soviet Navy. But when he learned the reason, he gave me a fatherly scolding. He said roughly thirty percent of men are raising children who aren't theirs. 'I have three children myself, and I haven't a clue who their fathers are,' the Admiral said. 'So, sailor, be modest. We humans are simply obliged to exchange chromosomes to maintain genetic diversity. Otherwise, we face extinction...'"

The sub-navigator kept talking, but I was remembering that moment in the Dolphin’s restroom. Alya had latched the door and said: “Lenya, please fasten my bra strap. I can’t reach it myself."

Flattered by such trust, I lifted her blouse and became intoxicated by the scent of her body...

“Now can you guess what your Alevtina was doing when she was alone with that guy?” Brain asked sarcastically. I told him to go to hell, pulled Alya toward me, and kissed her between her shoulder blades. My hands found what they were looking for...

“Well, listen!” the sub-navigator continued. “I was granted leave to look that bitch in the eye... But on June 5, 1967, the Arab-Israeli War broke out. Our destroyer deployed to the Mediterranean for combat duty…”

"Lenya, did you hear that? He called his wife a 'bitch'!" Brain chimed in. "What an insult to the animal kingdom!"

“Leave the man alone!” I snapped.

I remembered how Alya had said in a husky voice: "Oh, Lenya, you're such a bitch! Why didn't you do this to me before?"

But as for whether I ever actually managed to fasten that bra strap... somehow, I’ve forgotten.

 CHAPTER THIRTEEN 2

 

 

 

1

 

 

 

Vera Mason and I traveled around Europe irregularly. That is, it didn't have any pre-planned schedule. However, as she herself hinted, our travel routes depended on the number of refugees and migrants from Africa living in a given country or city.

 

We didn't stay long in Berlin until Vera visited most of Germany's major cities, from Munich to Hamburg. In each of these metropolises, she urged Africans, especially males, to return home.

 

How do you do it, Vera? You walk up to the first African you meet and say, "Come on, man, pack up, let's go home to Africa! To the Congo, to Zanzibar, to Mali, or to the Togolese Republic?" I asked her once.

 

"No, of course not," Vera replied. "We usually gather in restaurants, cafes, or spaces provided by municipalities. They're happy to do this, by the way, hoping to quickly get rid of the African refugees who have settled in their cities. My assistants or local activists do the preliminary planning for these meetings. At these gatherings, I tell my compatriots that change is brewing in the lives of their respective countries of origin. However, it won't be successful without you, without your European experience. 'Study, learn vocational skills, go to high school, go to university. Everything you learn here will be in demand back home!' That's what I talk about with African refugees. After all, Africa is our common home.

 

Meanwhile, while Vera was busy returning Africans to their ancestral homeland, I was living a sybaritic lifestyle—that is, I was living for my own pleasure. Moreover, by my own idleness, I was teaching Brain to lead an idle life as well. However, he didn't enjoy this kind of pastime. He wanted to act, create, build—in short, to be engaged in something. But then again, is visiting museums and experiencing Berlin's cultural life really "idleness"?

 

One day, while Vera and I were relaxing on a boat trip along the Spree River, taking in Berlin's sights and landscapes, Brain seemed to tug at my tongue. So I said, "Vera, you work so hard, come on, let me help you. If you want, Brain and I can brainstorm and create something that will make your work more enjoyable..."

 

She snorted indignantly and said that her job was already enjoyable. And she started asking me who this Brain was. She asked me to introduce her to him. But I couldn't even imagine how to do that—that is, how to introduce Vera to Brain? And, most importantly, what would she think of me when she found out who or what this Brain was?

 

Realizing what I was saying, I backtracked. I tried to convince Vera that everything I'd just said was nonsense, a bad joke. I asked her to forget about the whole conversation. But she insisted. "I think you're hiding something from me. And I don't want you falling in with the wrong crowd, going to prostitutes, or, worse, getting addicted to drugs. So, go ahead, introduce me to this Brain," she declared categorically.

 

Fortunately, Vera, so preoccupied with her humanitarian mission, soon forgot about that conversation, and everything went on as usual. She dealt with the refugees, while Brain and I wandered around Berlin, visiting museums, and engaging in metaphysical debates. In particular, we discussed the possibility of God's existence as a supreme supernatural being and his influence on human life. In short, we behaved like two high school students discussing a topic we knew nothing about, each trying to prove to the other that one of us was smarter than the other. When our supply of irrational proofs ran low, we resorted to the philosophers of the past. Brain was better at this than I was. And when he quoted Voltaire's apothegm: "If God did not exist, he would have to be invented. But he doesn't need it," I gave in, acknowledging Brain's victory in this debate and accepting my defeat.

 

One day, we headed to Museum Island, determined to visit the Pergamon Museum. However, it turned out that this Berlin antiquities repository was closed for renovation. Nevertheless, thanks to Brein's unique abilities, we managed to penetrate the museum's inner sanctum and see the crown jewel of its exhibition—the Pergamon Altar of Zeus.

 

As I stood before this altar, gazing at the relief depicting the battle of the gods with the giants, I was overcome by strange feelings. What was happening to me then resembled, as the medical encyclopedia explains, "symptoms of depersonalization/de - realization." This is when a person experiences a feeling of detachment from their body and the world around them. The same thing happened to me.

 

Incredibly, the next moment I became an ancient god, fighting for the truth under the banner of Zeus. As the battle with the giants reached its climax, Brain called out to me, "Leo! Leo!" And I, laying aside my double-edged xiphos, returned to the twenty-first century A.D.

 

In essence, Brain saved me from the pitiful fate that would have awaited me had I remained on that battlefield. The era of antiquity would have ended, and I, like the other ancient gods, would have been transformed into a beautiful, but immobile and silent statue...

 

 

 

2

 

 

 

"Yes, Brain's intervention was very opportune," I thought. And, brushing the dust from my knees left behind by the battle between the gods and the giants, I approached the museum's next exotic exhibit—the Gate of Ishtar, the Babylonian goddess of fertility, love, and war.

 

“Amazing!” I said, seeing these gates and piers of a piercing blue color with images of mythical animals on them.

 

“Yes, German restorers know how to throw dust in people’s eyes, no worse than they did during the time of Tsar Nabucco II , ” stated Brain.

 

"What do you have against Nabukudurriutsur?" I asked.

 

Brain paused for thought. I felt the ground slipping from beneath my feet. And a second later, I was already under the transparent dome protecting the museum complex from the elements.

 

"Where are you going, Odysseus?" Someone shouted after me. Reacting to the voice, I turned around and saw Leonid Petrenko—yes, my identical twin brother. We coexist in a single, shared body. And this isn't idle fiction, but a medically proven fact that even the paradoxical Freud wouldn't dare dispute.

 

After Vera Mason presented me with a Romanian passport, it became easier for my brother and me to identify each other. Out of modesty, I began calling myself by the impostor's name—Leo, Leo Lupo—while my brother remained under our legal name—Leonid Petrenko.

 

The only difference between him and me is that, due to his utter laziness, he forgot how to fly, so he always remained on the ground. And every time I ventured outside, he would get angry, gloat, and, laughing at me, call me Odysseus, Gagarin, or Neil Armstrong.

 

However, I never held a grudge against him . And then, seeing my brother's small figure from above , I took pity on him as a human being and, forgiving him for yet another hooligan outburst, I rose even higher.

 

The Spree River, Museum Island, the cathedral, numerous Muslim minarets, and with them all of Berlin and its suburbs, receded northward, diminishing in size and finally vanished over the horizon. I, without even knowing why, "straddled" one of the Earth's magnetic field lines and headed south.

 

Ahead, faster than I expected, the hills of Asia Minor loomed in the blue haze. Those same hills over which, during the Crusades, my father, mother, and I flew to the Holy Sepulchre to find our way out…

 

However, this time I found myself alone in Western Anatolia, and much earlier than before, around 400 BCE by Earth reckoning, which didn't really matter. For in the space-time continuum I inhabited, there were no gradations of hours, days, months, years, centuries, or past, present, and future. There was only one thing, without beginning or end: Time.

 

Checking the star chart, I determined that I was approximately on the 37th parallel, between the 37th and 42nd meridians east. This was Ionia, the land of one of the four ancient Greek tribes. I landed near the mouth of the deep Maeander River, which flowed into the Gulf of Miletus. It was a beautiful place among vineyards, orange and olive groves. In the distance, herds of horses, flocks of goats, and sheep grazed on lush pastures.

 

Surveying the historical landscape, I discovered with regret that I had arrived in Asia Minor too early, before the Pergamon Altar of Zeus was erected. This would have occurred sometime between 283 and 133 BCE, during the heyday of the Pergamon Kingdom. Consequently, even I, a time-traveling pilgrim, was not given the privilege of seeing something that does not exist in nature. Something that had not even taken shape as an idea or an artistic image in the minds of architects who, likewise, had not yet been born, and it is unknown whether they will ever be born, in this fragile and violent world, where the birth and death of man depend on such humanists as Nebuchadnezzar, Darius, Xerxes, or Alexander the Great. In short, I was not fortunate enough to see the original Pergamon Altar of Zeus and then compare it with the Berlin "remake."

 

While I was deciding what to do in this situation, I heard the clatter of hooves; three horsemen were galloping from the sea. Instinctively, I jumped aside and hid behind a grape bush, covering myself with a five-fingered leaf. And when the horsemen had gone, I burst into hysterical laughter, remembering that in my current state, no one could see or hear me.

 

A barely discernible silhouette appeared on the road running alongside the vineyard. I sinfully thought it was a phantom of my grandfather Stepan, who has been following me everywhere lately. However, upon closer inspection, it turned out to be a living person, probably a local. His face was Caucasian, with inquisitive brown eyes, a straight nose, and medium-full lips. He was dressed in a traditional green Ionian linen chiton, fastened with brooches on his left shoulder. On his feet were lightweight, leather-soled ipodimata sandals. It was hot, and he wore no himantia or chlamys.

 

An Epirus molosser, a dog capable of holding its own against even a lion, strode proudly beside the Greek. As it passed, the dog glanced sideways at me without even turning its head. It probably didn't so much see me as sense me, as a presence that shouldn't exist but, contrary to common sense, existed. Confused, it stalked on, pressing its side against its master's leg.

 

 

 

3

 

 

 

But that wasn't what preoccupied me more than the Greek's beard. And while I was trying to remember where and on whom I'd seen such a beard, three barefoot youths, dressed in colorful tunics, passed by, deep in conversation. As I watched them go, I continued to wonder who else had such a distinctive beard, combed toward the center, like that Greek's...

 

"What are you thinking about, Leo?" Brain asked, having nothing better to do.

 

"A Greek's beard!" I said.

 

"What is the Greeks' beard?" he asked.

 

"I think I've seen someone with a beard like this before!"

 

 "You probably mean the beard of Herodotus from the herm kept in the Roman National Museum of Palazzo Massimo in Terme."

 

“But, Brain, I’ve never been to Rome,” I replied.

 

"Well, you might have seen this artifact on the internet and remembered the structure of the beard on the sculpted head on that Italian herm," Brain suggested further.

 

“Yes, perhaps,” I said, losing patience.

 

  "So!" Brain continued. "The meticulous Italians, having compared several known sculptural portraits, came to the conclusion that the head carved on that herm is indeed that of Herodotus of Halicarnassus..."

 

"Are you trying to convince me that the Greek who  walked past us is the same Herodotus, the 'Father of History'?" I asked, confused.  

 

"Well, Marcus Tullius Cicero would bestow that title upon him, but that would happen much later. Before that, Herodotus was simply a teacher of history and geography," Brain stated without much reverence.

 

 "Well, then, those three youths who followed him must be his students," I decided. And without thinking twice, I set off in pursuit. Thus, trying to catch up with Herodotus and his students, I found myself in Miletus, a large and wealthy port city, considered one of the Seven Wonders of the Ancient World.

 

After wandering through the streets drenched in the southern sun, I seemed to be in the northern part of the city. Finally, I spotted a man whom Brain and I identified as Herodotus by the distinctive texture of his beard. He and his students were just passing under the arch of the Miletus Market gate, heading to a grocery store. After haggling with a Persian kapylos, he took two pounds of goat cheese, unleavened barley cakes, dates, and a small clay amphora of wine, paying for everything in ancient Greek eurodrachmas.

 

Leaving the market, the group, led by the teacher, turned down a crooked street lined with filthy one-story shacks, which I guessed housed slaves, and emerged beyond the city fortifications. In the distance, a hill loomed, with a verdant grove on its western slope, and Herodotus and his students headed toward it.

 

Finally, the group stopped at the edge of the forest, near a century-old oak tree, around which flat stones were scattered in a checkerboard pattern, resembling lounge chairs. When the teacher sat down on one, the young men who had come with him settled around him. "An open-air gymnasium," I thought. Herodotus, meanwhile, picked up a barley cake, broke it into pieces, and distributed it to the students. There was something familiar in the teacher's gesture. And I recalled the biblical legend of "the five loaves of bread and the two fishes..."

 

I looked at the Greeks sitting in a circle around a century-old oak tree and thought, "How naturally they fit into the milieu of the ancient world..." And immediately a soft, velvety voice rang out, as if coming from far away, perhaps from another place and time. It was the voice of Herodotus. Unrolling a voluminous scroll, he read:

 

"According to knowledgeable people from the East, the Phoenicians were the ones to blame for the discord between the Greeks and the barbarians. It all began when their merchants abducted Io, the daughter of the Greek king Inachus... Then, women were kidnapped one after another. Thus, the Greeks, in revenge for the abduction of Io, abducted the princess Europa from the Phoenicians, and stole the daughter Medea from the king of the Colchians. And already in the next generation, Alexander, the son of the Trojan king Priam, having learned of these abductions, himself desired to abduct a woman from Hellas. And without a second thought, he stole the princess Helen from the Greeks.

 

And, pausing, Herodotus read the following paragraph: "In any case, he is wise who does not care about abducted women. Women would not be abducted if they themselves did not want it..."

 

This ancient Greek's dictum struck me with its depth and frankness. And I thought of Vera Mason, imagining her disappointment at not finding me in our rented Berlin apartment on Hochstrasse; and I immediately cut short my protracted "business trip" to Asia Minor...

 

Author: Anatoly Mikhailenko Anatoly Mikhailenko at 19:15

 CHAPTER THIRTEEN

 

1

 

Vera Mason and I traveled around Europe irregularly. That is, it didn't have any pre-planned schedule. However, as she herself hinted, our travel routes depended on the number of refugees and migrants from Africa living in a given country or city.

We didn't stay long in Berlin until Vera visited most of Germany's major cities, from Munich to Hamburg. In each of these metropolises, she urged Africans, especially males, to return home.

How do you do it, Vera? You walk up to the first African you meet and say, "Come on, man, pack up, let's go home to Africa! To the Congo, to Zanzibar, to Mali, or to the Togolese Republic?" I asked her once.

"No, of course not," Vera replied. "We usually gather in restaurants, cafes, or spaces provided by municipalities. They're happy to do this, by the way, hoping to quickly get rid of the African refugees who have settled in their cities. My assistants or local activists do the preliminary planning for these meetings. At these gatherings, I tell my compatriots that change is brewing in the lives of each of their countries of origin. However, it won't be successful without you, without your European experience. 'Study, learn vocational skills, go to high school, go to university. Everything you learn here will be in demand back home!' That's what I talk about with African refugees. After all, Africa is our common home.

Meanwhile, while Vera was busy returning Africans to their ancestral homeland, I was living a sybaritic lifestyle—that is, I was living for my own pleasure. And this was the happiness that she promised me when she was going to kidnap me. Moreover, I was idle myself and was teaching Brain to live one day. However, he didn't enjoy this kind of pastime. He wanted to act, create, build—in short, to be engaged in something. But then again, is visiting museums and experiencing Berlin's cultural life really "idleness"?

  One day, while Vera and I were relaxing on a boat trip along the Spree River, taking in Berlin's sights and landscapes, Brain seemed to tug at my tongue. So, I said, "Vera, you work so hard, come on, let me help you. If you want, Brain and I can brainstorm and create something that will make your work more enjoyable..."

She snorted indignantly and said that her job was already enjoyable. And she started asking me who this Brain was. She asked me to introduce her to him. But I couldn't even imagine how to do that—that is, how to introduce Vera to Brain? And, most importantly, what would she think of me when she found out who or what this Brain was?

Realizing what I was saying, I backtracked. I tried to convince Vera that everything I'd just said was nonsense, a bad joke. I asked her to forget about the whole conversation. But she insisted. "I think you're hiding something from me. And I don't want you falling in with the wrong crowd, going to prostitutes, or, worse, getting addicted to drugs. So, go ahead, introduce me to this Brain," she declared categorically.

Fortunately, Vera, so preoccupied with her humanitarian mission, soon forgot about that conversation, and everything went on as usual. She dealt with the refugees, while Brain and I wandered around Berlin, visiting museums, and engaging in metaphysical debates. In particular, we discussed the possibility of God's existence as a supreme supernatural being and his influence on human life. In short, we behaved like two high school students discussing a topic we knew nothing about, each trying to prove to the other that one of us was smarter than the other. When our supply of irrational proofs ran low, we resorted to the philosophers of the past. Brain was better at this than I was. And when he quoted Voltaire's apothegm: "If God did not exist, he would have to be invented. But he doesn't need it," I gave in, acknowledging Brain's victory in this debate and accepting my defeat.

One day, we headed to Museum Island, determined to visit the Pergamon Museum. However, it turned out that this Berlin antiquities repository was closed for renovation. Nevertheless, thanks to Brain's unique abilities, we managed to penetrate the museum's inner sanctum and see the crown jewel of its exhibition—the Pergamon Altar of Zeus.

As I stood before this altar, gazing at the relief depicting the battle of the gods with the giants, I was overcome by strange feelings. What was happening to me then resembled, as the medical encyclopedia explains, "symptoms of depersonalization/de - realization." This is when a person experiences a feeling of detachment from their body and the world around them. The same thing happened to me.

Incredibly, the next moment I became an ancient god, fighting for the truth under the banner of Zeus. As the battle with the giants reached its climax, Brain called out to me, "Leo! Leo!" And I, laying aside my double-edged xiphias, returned to the twenty-first century A.D.

In essence, Brain saved me from the pitiful fate that would have awaited me had I remained on that battlefield. The era of antiquity would have ended, and I, like the other ancient gods, would have been transformed into a beautiful, but immobile and silent statue...

 

2

 

"Yes, Brain's intervention was very opportune," I thought. And, brushing the dust from my knees left behind by the battle between the gods and the giants, I approached the museum's next exotic exhibit—the Gate of Ishtar, the Babylonian goddess of fertility, love, and war.

“Amazing!” I said, seeing these gates and piers of a piercing blue color with images of mythical animals on them.

“Yes, German restorers know how to throw dust in people’s eyes, no worse than they did during the time of Tsar Nabucco II,” stated Brain.

"What do you have against Nabukudurriutsur?" I asked.

Brain paused for thought. I felt the ground slipping from beneath my feet. And a second later, I was already under the transparent dome protecting the museum complex from the elements.

"Where are you going, Odysseus?" Someone shouted after me. Reacting to the voice, I turned around and saw Leonid Petrenko — yes, my identical twin brother. We coexist in a single, shared body. And this isn't idle fiction, but a medically proven fact that even the paradoxical Freud wouldn't dare dispute.

After Vera Mason presented me with a Romanian passport, it became easier for my brother and me to identify each other. Out of modesty, I began calling myself by the impostor's name—Leo, Leo Lupo—while my brother remained under our legal name—Leonid Petrenko.

The only difference between him and me is that, due to his utter laziness, he forgot how to fly, so he always remained on the ground. And every time I ventured outside, he would get angry, gloat, and, laughing at me, call me Odysseus, Gagarin, or Neil Armstrong.

However, I never held a grudge against him. And then, seeing my brother's small figure from above, I took pity on him as a human being and, forgiving him for yet another hooligan outburst, I rose even higher.

The Spree River, Museum Island, the cathedral, numerous Muslim minarets, and with them all of Berlin and its suburbs, receded northward, diminishing in size and finally vanished over the horizon. I, without even knowing why, "straddled" one of the Earth's magnetic field lines and headed south.

Ahead, faster than I expected, the hills of Asia Minor loomed in the blue haze. Those same hills over which, during the Crusades, my father, mother, and I flew to the Holy Sepulchre to find our way out…

However, this time I found myself alone in Western Anatolia, and much earlier than before, around 400 BCE by Earth reckoning, which didn't really matter. For in the space-time continuum I inhabited, there were no gradations of hours, days, months, years, centuries, or past, present, and future. There was only one thing, without beginning or end: Time.

Checking the star chart, I determined that I was approximately on the 37th parallel, between the 37th and 42nd meridians east. This was Ionia, the land of one of the four ancient Greek tribes. I landed near the mouth of the deep Maeander River, which flowed into the Gulf of Miletus. It was a beautiful place among vineyards, orange and olive groves. In the distance, herds of horses, flocks of goats, and sheep grazed on lush pastures.

Surveying the historical landscape, I discovered with regret that I had arrived in Asia Minor too early, before the Pergamon Altar of Zeus was erected. This would have occurred sometime between 283 and 133 BCE, during the heyday of the Pergamon Kingdom. Consequently, even I, a time-traveling pilgrim, was not given the privilege of seeing something that does not exist in nature. Something that had not even taken shape as an idea or an artistic image in the minds of architects who, likewise, had not yet been born, and it is unknown whether they will ever be born, in this fragile and violent world, where the birth and death of man depend on such humanists as Nebuchadnezzar, Darius, Xerxes, or Alexander the Great. In short, I was not fortunate enough to see the original Pergamon Altar of Zeus and then compare it with the Berlin "remake."

While I was deciding what to do in this situation, I heard the clatter of hooves; three horsemen were galloping from the sea. Instinctively, I jumped aside and hid behind a grape bush, covering myself with a five-fingered leaf. And when the horsemen had gone, I burst into hysterical laughter, remembering that in my current state, no one could see or hear me.

A barely discernible silhouette appeared on the road running alongside the vineyard. I sinfully thought it was a phantom of my grandfather Stepan, who has been following me everywhere lately. However, upon closer inspection, it turned out to be a living person, probably a local. His face was Caucasian, with inquisitive brown eyes, a straight nose, and medium-full lips. He was dressed in a traditional green Ionian linen chiton, fastened with brooches on his left shoulder. On his feet were lightweight, leather-soled ipodimata sandals. It was hot, and he wore no himantia or chlamys.

An Epirus molosser, a dog capable of holding its own against even a lion, strode proudly beside the Greek. As it passed, the dog glanced sideways at me without even turning its head. It probably didn't so much see me as sense me, as a presence that shouldn't exist but, contrary to common sense, existed. Confused, it stalked on, pressing its side against its master's leg.

 

 

 

3

 

 

But that wasn't what preoccupied me more than the Greek's beard. And while I was trying to remember where and on whom I'd seen such a beard, three barefoot youths, dressed in colorful tunics, passed by, deep in conversation. As I watched them go, I continued to wonder who else had such a distinctive beard, combed toward the center, like that Greek's...

"What are you thinking about, Leo?" Brain asked, having nothing better to do.

"About the beard!” I said.

That is the beard of the Greek?" he asked.

"Yeah! I think I've seen someone with a beard like this before!"

"You probably mean the beard of Herodotus from the herm kept in the Roman National Museum of Palazzo Massimo in Terme."

“But I’ve never been to Rome,” I replied.

"Well, you might have seen this artifact on the internet and remembered the structure of the beard on the sculpted head on that Italian herm," Brain suggested further.

“Yes, perhaps,” I said, losing patience.

"So!" Brain continued. "The meticulous Italians, having compared several known sculptural portraits, came to the conclusion that the head carved on that herm is indeed that of Herodotus of Halicarnassus..."

"Are you trying to convince me that the Greek who walked past us is the same Herodotus, the 'Father of History'?" I asked, confused.

"Well, Marcus Tullius Cicero would bestow that title upon him, but that would happen much later. Before that, Herodotus was simply a teacher of history and geography," Brain stated without much reverence.

"Well, then, those three youths who followed him must be his students," I decided. And without thinking twice, I set off in pursuit. Thus, trying to catch up with Herodotus and his students, I found myself in Miletus, a large and wealthy port city, considered one of the Seven Wonders of the Ancient World.

After wandering through the streets drenched in the southern sun, I seemed to be in the northern part of the city. Finally, I spotted a man whom Brain and I identified as Herodotus by the distinctive texture of his beard. He and his students were just passing under the arch of the Miletus Market gate, heading to a grocery store. After haggling with a Persian kapylos, he took two pounds of goat cheese, unleavened barley cakes, dates, and a small clay amphora of wine, paying for everything in ancient Greek eurodrachmas.

Leaving the market, the group, led by the teacher, turned down a crooked street lined with filthy one-story shacks, which I guessed housed slaves, and emerged beyond the city fortifications. In the distance, a hill loomed, with a verdant grove on its western slope, and Herodotus and his students headed toward it.

Finally, the group stopped at the edge of the forest, near a century-old oak tree, around which flat stones were scattered in a checkerboard pattern, resembling lounge chairs. When the teacher sat down on one, the young men who had come with him settled around him. "An open-air gymnasium," I thought. Herodotus, meanwhile, picked up a barley cake, broke it into pieces, and distributed it to the students. There was something familiar in the teacher's gesture. And I recalled the biblical legend of "the five loaves of bread and the two fishes..."

I looked at the Greeks sitting in a circle around a century-old oak tree and thought, "How naturally they fit into the milieu of the ancient world..." And immediately a soft, velvety voice rang out, as if coming from far away, perhaps from another place and time. It was the voice of Herodotus. Unrolling a voluminous scroll, he read:

"According to knowledgeable people from the East, the Phoenicians were the ones to blame for the discord between the Greeks and the barbarians. It all began when their merchants abducted Io, the daughter of the Greek king Inachus... Then women were kidnapped one after another. Thus, the Greeks, in revenge for the abduction of Io, abducted the princess Europa from the Phoenicians, and stole the daughter Medea from the king of the Colchians. And already in the next generation, Alexander, the son of the Trojan king Priam, having learned of these abductions, himself desired to abduct a woman from Hellas. And without a second thought, he stole the princess Helen from the Greeks.

And, pausing, Herodotus read the following paragraph: "In any case, he is wise who does not care about abducted women. It is clear that women would not be abducted if they themselves did not want it..."

This ancient Greek's dictum struck me with its depth and frankness. And I thought of Vera Mason, imagining her disappointment at not finding me in our rented Berlin apartment on Hochstrasse; and I immediately cut short my protracted "business trip" to Asia Minor...

 ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

 

1

 

Наше с Верой Мейсон путешествие по Европе не было регулярным. То есть оно не имело какого-то заранее разработанного плана. Однако, как намекала она сама, маршруты наших поездок зависели от численности беженцев и мигрантов из Африки, проживающих в той или иной стране, или в одном, конкретном, городе.

В Берлине мы задержались ненадолго, пока Вера не посетила большинство крупных городов Германии, от Мюнхена до Гамбурга. И в каждом из этих мегаполисов она агитировала африканцев, прежде всего, особей мужского пола, вернуться домой.

Как ты это делаешь, Вера? Подходишь к первому встречному африканцу и говоришь ему: «Давай, парень, собирайся, поедем домой, в Африку! В Конго, в Занзибар, в Мали или в Республику Того?» Спросил я однажды ее.

«Нет, конечно», ответила Вера. «Как правило, мы собираемся в каком-нибудь ресторане, в кафе или в помещениях, которые нам предоставляют муниципалитеты. Они, кстати, делают это с радостью, надеясь поскорее избавиться от африканских беженцев, поселившихся в их городах. А предварительной подготовкой таких встреч занимаются мои помощники или активисты из местных. На этих собраниях я говорю своим соотечественникам о том, что в жизни каждой из стран их исхода назревают перемены. Однако они не будут успешными без вас, без вашего европейского опыта. «Учитесь, приобретайте рабочие профессии, поступайте в гимназии, в университеты. Все, чему вы научитесь здесь, будет востребовано там, на вашей родине!» Вот о чем я говорю с африканскими беженцами. Ведь Африка — это наш общий дом.

Тем временем, пока Вера занималась возвращением африканцев на их исконную родину, я сибаритствовал, то есть жил в свое удовольствие. Мало того, бездельничая сам, я приучал и Брейна вести праздный образ жизни. Однако ему такое времяпровождение не нравилось. Он хотел действовать, творить, созидать, одним словом, заниматься каким-то делом. Но, с другой стороны, разве посещение музеев, знакомство с культурной жизнью Берлина, значит «бездельничать»?

Как-то, когда мы с Верой отдыхали, путешествуя на теплоходе по реке Шпрее, созерцая берлинские достопримечательности и ландшафты, Брейн, словно потянул меня за язык. И я сказал: «Вера, ты так много работаешь, давай, я тебе помогу. Если хочешь, мы с Брейном устроим «мозговой штурм» и создадим что-нибудь такое, что сделает твою работу более радостной…»

Она, негодующе фыркнув, сказала, что ее работа и так приносит удовольствие. И стала допытываться у меня, кто такой этот Брейн? И просила, чтобы я познакомил ее с ним. Но я не мог себе даже представить, как это сделать, то есть, как познакомить Веру с Брейном? А, главное, что она подумает обо мне, когда узнает, кто или что такое — этот Брейн?

Спохватившись, я пошел на попятную. Начал убеждать Веру в том, что все, о чем я только что говорил, вздор, неудачная шутка. И просил ее забыть об этом разговоре. Однако она настаивала на своем. «Мне кажется, что ты от меня что-то скрываешь. А я не хочу, чтобы ты попал в плохую компанию, ходил к проституткам или, что еще хуже, пристрастился к наркотикам. Так что, давай, познакомь меня с этим Брейном». Заявила категорически она.

К счастью, занятая с головой выполнением своей гуманитарной миссии, Вера вскоре забыла о том разговоре и все пошло своим чередом. Она занималась беженцами, а мы с Брейном бродили по Берлину, посещали музеи, вели метафизические споры. В частности, обсуждали вероятность существования Бога, как высшего сверхъестественного существа, и его влиянии на жизнь человечества. Одним словом, мы вели себя как два гимназиста, обсуждавших тему, о которой понятие не имели, при этом доказывая друг другу, что один из нас умнее другого. Когда запас собственных иррациональных доказательств у нас заканчивался, мы прибегали к помощи философов прошлого. У Брейна это получалось лучше, чем у меня. И когда он процитировал апофегму Вольтера: «Если бы не было Бога, его следовало бы выдумать. Но он в этом не нуждается», — я сдался, признав победу в этом споре за Брейном, смирившись с моим поражением.

Как-то мы отправились на Музейный остров, решив посетить Пергамский музей. Однако, оказалось, что это берлинское хранилище древностей было закрыто на реконструкцию. Тем не менее, благодаря уникальным способностям Брейна, нам удалось проникнуть святая святых этого музея и увидеть жемчужину его экспозиции — Пергамский алтарь Зевса.

Когда я стоял перед этим жертвенником, разглядывая рельефное изображение битвы богов с гигантами, мной овладели странные чувства. То, что тогда происходило с моей персоной, напоминало, как объясняет медицинская энциклопедия, «симптомы деперсонализации/де- реализации». Это когда у человека возникает ощущение отстраненности от своего тела и окружающего мира. То же самое произошло со мной.

Невероятно, но в следующее мгновение я стал античным богом и под знамёнами Зевса сражался на стороне правды. Когда битва с гигантами достигла кульминации, Брейн позвал меня: «Лео! Лео!» И я, отложив в сторону обоюдоострый ксифос, вернулся назад, в двадцать первый век от р. х.

По сути, Брейн спас меня от той жалкой участи, которая ждала меня, если бы я остался на том поле брани. Эпоха античности закончилась бы, и меня, как и других античных богов, превратили бы в прекрасную, но обездвиженную и безмолвную статую…

 

2

 

«Да, вмешательство Брейна оказалось очень кстати», подумал я. И, стряхнув с колен пыль, оставшуюся на них после битвы богов с гигантами, я приблизился к следующему экзотичному экспонату музея — к Воротам вавилонской богини плодородия, любви и войны Иштар.

«Поразительно!» Сказал я, увидев эти ворота и простенки пронзительно синего цвет с изображениями мифических животных на них.

«Да, немецкие реставраторы умеют бросать пыль в глаза, не хуже, чем это делали ао времена царя Набукудурриуцура II», констатировал Брейн.

«Что ты имеешь против Набукудурриуцура?» Спросил я.

Брейн задумался. А я почувствовал, как земля уходит из-под моих ног. И, секунду спустя, я уже был под прозрачным куполом, защищающим музейный комплекс от непогоды.

«Ты куда, Одиссей?» Кто-то крикнул мне вослед. Среагировав на голос, я оглянулся и увидел Леонида Петренко, да, моего однояйцевого брата-близнеца. Мы с ним сосуществуем в одном, общем для нас обоих, теле. И это не досужий вымысел, а доказанный медициной факт, оспорить который не решился бы даже парадоксально мыслящий Фрейд.

После того, как Вера Мэйсон презентовала мне румынский паспорт, нам с братом стало проще идентифицировать друг друга. Я, из скромности, стал называть себя именем самозванца — Лео, Лео Лупо, а брат мой остался под нашим легальным именем — Леонид Петренко.

Разница между мной и ним заключается только в том, что из-за своей беспросветной лени он разучился летать, поэтому всегда оставался на земле. И каждый раз, когда я выходил вовне, он злился, злорадствовал и, посмеиваясь надо мной, называл меня то Одиссеем, то Гагариным, то Нилом Армстронгом.

Однако я на него никогда не обижался. И тогда, увидев сверху маленькую фигуру брата, я по-человечески пожалел его и, простив ему очередной хулиганский выпад, поднялся еще выше.

Река Шпрее, Музейный остров, кафедральный собор, многочисленные магометанские минареты, а с ними и весь Берлин с пригородами, уходили к северу, уменьшаясь в размерах и, наконец, исчезли за линией горизонта. Я же, сам не понимая, зачем я это делаю, «оседлал» одну из силовых линий магнитного поля Земли и устремился к югу.

Впереди быстрее, чем я ожидал, замаячили в синей дымке холмы Малой Азии. Те самые холмы, над которыми в эпоху крестовых походов мы с отцом и матерью, летели к Гробу Господню, чтобы найти там выход…

Однако в этот раз в Западной Анатолии я оказался один, и намного раньше, чем в тот раз, примерно в 400-х годах до р. р. по земному счислению, что не имело значения, в принципе. Так как в пространственно-временном континууме, в котором я пребывал, не было градаций на часы, дни, месяцы, годы, столетия, или на прошлое, настоящее и будущее. А было только одно, без начала и конца, Время.

Сверившись с картой звездного неба, я определил, что нахожусь приблизительно на 37-й параллели, между 37-м и 42-м восточными меридианами. И это была Иония, земля одного из четырёх древнегреческих племён. Я приземлился поблизости устья полноводной реки Меандр, впадавшей в Милетский залив. Это было прекрасное место среди виноградников, апельсиновых и оливковых рощ. В отдалении на тучных пастбищах паслись табуны лошадей, стада коз и отары овец.

Обозревая исторический ландшафт, я с прискорбием обнаружил, что прибыл в Малую Азию слишком рано, до того, как будет возведен Пергамскй алтарь Зевса. А это произойдет где-то между 283 и 133 годом до р. х., во времена расцвета Пергамского царства. Следовательно, даже мне, путешествующему во времени-пространстве пилигриму, не дано было увидеть то, чего нет в природе. И что даже не оформилось, как идея или как художественный образ в головах зодчих, которые тоже еше не родились и, не известно, родятся ли вообще в этом хрупком и яростном мире, где рождение и смерть человека зависят от таких гуманистов, как Навуходоносор, Дарий, Ксеркс или Александр Македонский. Одним словом, мне не посчастливилось увидеть оригинальный Пергамский алтарь Зевса, чтобы потом сравнить его с берлинским «новоделом».

Пока я принимал решение, что мне делать в данной ситуации, послышался топот копыт; со стороны моря скакали галопом три всадника. И я интуитивно отскочил в сторону и спрятался за виноградным кустом, укрывшись пятипалым листом. А когда конные удалились, я разразился истерическим смехом, вспомнив, что в том состоянии, в котором я пребываю, меня никто не может ни видеть, ни слышать.

На дороге, пролегающей вдоль виноградника, появился едва различимый силуэт. Я, грешным делом, подумал, что это фантом моего деда Степана, который в последнее время сопровождает меня везде и всюду. Однако в ближнем приближении оказалось, что это живой человек, вероятно, из местных. Лицо у него было европеоидное, глаза карие пытливые, нос прямой, губы — средней полноты. Одет он был в традиционный льняной ионийский хитон зеленого цвета, застегнутый пряжками-фибулами на левом плече. На ногах у него были в легкие сандалии-иподиматы на кожаном ходу. Стояла жара и гимантия или хламиса на нем не было.

Рядом с эллином гордо шагал эпирский молосс, — пес, который способен противостоять даже льву. Проходя мимо, пес скосил глаза в мою сторону, не повернув даже головы. Вероятно, он не столько увидел, сколько учуял меня как некую величину, которой не должно было быть, однако она, вопреки здравому смыслу, существует, и прошествовал в смятение дальше, прижимаясь боком к ноге хозяина.

 

3

 

Однако меня больше волновало не это, а борода эллина. И пока я вспоминал, где и у кого я мог видеть такую же бороду, по дороге прошли, о чем-то увлеченно разговаривая, три босых юноши, одетых в разноцветные хитоны. Провожая их взглядом, я продолжал вспоминать, у кого еще была такая характерная, зачесанная к центру, борода, как у того эллина…

«О чем задумался, Лео?» Поинтересовался от нечего делать Брейн.

«Борода эллина!» Сказал я.

«Что борода эллина?» Спросил он.

«Мне кажется, что я уже видел у кого-то такую бороду!»

 «Ты, наверное, имеешь в виду бороду Геродота с гермы, которая храниться в Римском национальном музее Палаццо Массимо в Термах».

«Но, Брейн, я никогда не был в Риме», ответил я.

«Ну, ты мог видеть этот артефакт по интернету, и запомнить строение бороды у скульптурной головы на той итальянской герме», предположил развивать тему Брейн.

«Да, возможно», сказал я, теряя терпение

  «Так вот!» Продолжал Брейн. «Дотошные итальянцы, сопоставив несколько известных им скульптурных портретов, пришли к выводу, что на той герме, действительно, вырезана голова Геродота Галикарнасского …»

«Ты хочешь убедить меня, что эллин, который    прошествовал мимо нас, это тот самый Геродот, «Отец истории»? Спросил я, сконфуженный.

«Ну, такого титула его удостоит Марк Туллий Цицерон, однако это произойдет намного позже. До этого Геродот был просто учителем истории и географии», констатировал без особого пиетета Брейн.

 «Ну, тогда эти три юноши, которые прошли следом за ним, его ученики», решил я. И, недолго думая, бросился вдогонку. Таким образом, пытаясь догнать Геродота и его учеников, я оказался Милете, в большом и богато портовом городе, причисленном к семи чудесам античного мира

Поплутав по пронизанным южным солнцем улицам, я казался в северной части города. И, наконец, увидел человека, которого по характерному строению бороды мы с Брейном идентифицировали его как Геродота. Он и его ученики как раз проходили под аркой ворот Милетского ринка, направляясь к продуктовой лавке. Поторговавшись с персом-капилосом, он взял у него два фунта козьего сыра, пресных ячменных лепешек, фиников и небольшую глиняную амфору вина, расплатившись за все древнегреческими евро-драхмами.

Выйдя за пределы рынка, компания под предводительством учителя, свернула на кривую улочку с грязными одноэтажными лачугами, в которых, как я догадался, жили рабы, и вышла за городские укрепления. Вдали возвышался холм, на западном склоне которого зеленела роща, и Геродот с учениками направились к ней.

Наконец, компания остановилась на опушке, у столетнего дуба, вокруг которого были разбросаны в шахматном порядке плоские камни, напоминавшие лежаки. Когда учитель сел на один из них, юноши, пришедшие с ним, расположились вокруг него. «Гимнасия под отрытым небом», подумал я. Геродот между тем взял в руки ячменную лепешку, разломал ее на части и раздал ученикам. Было что-то знакомое в этом жесте учителя. И я вспомнил библейскую легенду «о пяти хлебах и двух рыбках…» 

Я смотрел на эллинов, сидевших кружком у столетнего дуба, и думал: «Как они естественно вписываются в среду античного мира…» И тотчас прозвучал мягкий бархатистый голос, как бы долетал издалека, может быть, из другого места-времени. И это был голос Геродота. Развернув объемистый свиток, он читал:

«По словам сведущих людей с востока, виновниками раздоров между эллинами и варварами были финикияне. А началось все с того, как их купцы умыкнули дочь эллинского царя Инаха Ио… Далее женщин похищали одну за другой. Так, эллины, в отместку за похищенную Ио, умыкнули у финикийцев царевну Европу, а у царя колхов выкрали дочь Медею. А уже в следующем поколении сын троянского царя Приама Александр, узнав об этих похищениях, и сам возжелал умыканием добыть для себя женщину из Эллады. И ничтоже сумняшеся похитил у эллинов царевну Елену.

И, сделав паузу, Геродот прочитал следующий абзац: «Во всяком случае, мудрым является тот, кто не заботится о похищенных женщинах. Ясно ведь, что женщин не похитили бы, если бы те сами того не хотели…»

Это изречение древнего эллина поразило меня своей глубиной и откровенностью. И я вспомнил о Вере Мейсон, представив себе, как она огорчится, не застав меня в нашей съемной берлинской квартире на Хохштрассе; и тотчас же прервал свою затянувшуюся «командировку» в Малую Азию…