1.    В Каменце над Смотричем
 
 
«Зачем же Прошлым называть
Все то, что в нас и с нами?»
Лю Да-бай
 
 
 
 
Сергей и Каролина спустились по мраморной лестнице в вестибюль Каменец-Подольского строительного техникума и направились к мосту над глубоким каньоном реки Смотрич.
— Я живу далеко, на Польских фольварках, — сказала Каролина Сергею, когда они вышли на средину моста, соединявшего Новый план со Старым городом (1). — А там, если ты пойдешь со мной, нас могут встретить местные ребята и, боюсь, тебе не поздоровиться.
— Ничего, я проведу тебя, и быстро вернусь, — сказал юноша, — отступать ему уже было поздно.
Они перешли мост, и оказались на небольшой площади, по форме напоминавшей большого леща, лежавшего на боку, с брусчаткой, блестевшей в лучах полуденного солнца как рыбья чешуя. Слева, на противоположной ее стороне, виднелся пустырь, заросший сорной травой, среди которой то тут, то там торчали из земли камни, оставшиеся от фундамента храма Святой Троицы, взорванного большевиками в тридцатые годы.
Впереди, на фасаде двухэтажного дома, в котором разместились службы районного управления культуры, бросался в глаза плакат с пророчеством Никиты Хрущева (2): «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»
Прочитав текст, Сергей представил, как двухсотмиллионный советский народ — от Прибалтики и Украины на западе и до Камчатки и Сахалина на востоке, — построившись в колонны, в одном порыве, чеканя шаг, марширует к заветной цели. Над морем человеческих голов развеваются красные флаги с серпом и молотом, на древках мелькают портреты членов Политбюро ЦК КПСС, которые несут в руках комсомольцы, пионеры и октябрята. Над огромной страной из края в край звучит бравурный «Марш коммунистических бригад», который исполняет Академический дважды Краснознамённый, ордена Красной Звезды ансамбль песни и пляски Советской Армии имени А. В. Александрова:
«Сегодня мы не на параде,
А к коммунизму на пути,
В коммунистических бригадах
С нами Ленин впереди…»
— А мне сейчас — направо, — сказала Каролина, прервав его фантазии.
— И мне туда же, — нашелся Сергей.
Они свернули на улицу Зарванскую с одно — и двухэтажными домами, построенными в прошлом или еще в позапрошлом веке, и равнодушно взиравшими на вялотекущую жизнь районного центра века нынешнего. В тишине только серый камень-плитняк, которым был мощен тротуар, отзывался на каждый их шаг глухими как у турецкого бубна звуками.
— Сколько ног прошагало по улочкам этим! — сказал, прервав молчание юноша, когда они подошли к средневековым этажам в семь каменной башне Стефана Батория (3) и пристроенной к ней Польской браме.
— Знаешь, в начале восемнадцатого века через эти врата в Каменец въезжал московский самодержец Петр Романов (4) с женой Катериной и всей своей свитой, — сказала Каролина.
— И что он искал тут? — спросил Сергей.
— После неудачного Прутского (5) похода, царь отправлялся в Карлсбад на лечение, и по пути заехал в Каменец. И тут с ним произошел презабавный случай: когда он въехал под своды этих ворот, с его головы ветром сорвало цивильную шляпу! — сказала Каролина.
— На картинах и в кино он всегда с непокрытой головой, и горящими как у припадочного глазами, — возразил Сергей.
— А тогда Петр наклонился, чтобы поднять свою шляпу, — продолжала Каролина. — Но камердинер остановил его, мол, негоже русскому царю кланяться польскому королю…, да еще в виде каменной башни.
Петр побледнел, глаза едва не выскочили из орбит, усы ощетинились — камердинер, сам того не ведая, напомнил царю о том, что около ста лет назад Московское княжество едва не стало восточной провинцией Речи Посполитой (6).
— А Петр был скор на руку, он мог сгоряча согнать свою злость на камердинере, — вставил Сергей.
— Мог, конечно, мог! — согласилась девушка. — Я где-то читала, что он палкой забил до смерти своего слугу только за то, что тот, замешкавшись, не сразу снял перед ним шапку.
— Что там слуга! Он родного сына не пожалел, отдав его палачам на растерзание, — сказал юноша. — А на следующий день, - тело царевича еще не успело остыть, - устроил пир в честь Полтавской победы…
Поднырнув под своды легендарных ворот, Сергей и Каролина вышли за городские стены. Пройдя с десяток шагов, юноша оглянулся: в тени Польской брамы ему померещился чьей-то силуэт.
«Петр!» — удивился он.
Царь стоял, подбоченившись, и смотрел в его сторону. Выглядел он не таким величественно-театральным, каким его изобразил в поэме «Полтава» Александр Пушкин:
«Выходит Петр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен,
Он весь, как божия гроза…»
Нет, нет! Этот был другим: с непокрытой головой, в простом зеленом камзоле, в брюках свободного покроя, заправленных в сапоги-ботфорты. Выглядел царь неважно. Заметно было, что ему нездоровится. На его болезненное состояние указывали цвет лица, желтого как пергамент и фиолетовые круги под глазами.
Не обнаружил Сергей в этом образе императора-реформатора того порыва, того темперамента, того величия, которые, растиражированные в книгах, в живописных полотнах и в кинофильмах, воспринимались уже канонически-хрестоматийными.
Причиной тому мог быть только Прутский поход (7), закончившийся для московитов более чем неудачно. Как вспоминал датский посланник Юста Юль, ссылаясь на слова очевидцев, «Царь, будучи окружен турецкою армией, пришел в такое отчаяние, что, как полоумный, бегал взад и вперед по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова…»
— Ты чего оглядываешься? Увидел кого-то?   — спросила Каролина.
— Да, Петра!
— Какого еще Петра?!
— Романова, какого еще! — сказал Сергей, почувствовав неловкость.
— В Старом городе все возможно! — сказала Каролина без тени улыбки на лице. — Однажды, возвращаясь вечером домой, я вон у тех турецких бастионов тоже увидела привидение. Испугалась, кинулась бежать.
— Не бойся! — услышала я, убегая. — Я — Юрий, сын Богдана Хмельницкого.
— Я остановилась, дрожа от страха. И спрашиваю сама не своя:
— А что это вы, Юрий Богданович, тут делаете? Зачем людей пугаете?
— Турки поступили со мной не по - справедливости, — сказал он. — Казнили меня через удушение и сбросили как какую-то падаль с Замкового моста в Смотрич. Вот я тут и подстерегаю одного из палачей. Хочу поквитаться с ним. А ты там за воротами случайно никого не видела?
— Видела, — говорю, — наряд милиции. Наверное, вас ищут…
Каролина остановилась, и, указав на противоположный левый берег реки, сказала:
— Мне туда, на Польские фольварки. А ты возвращайся. Я сама уже дойду.
— Нет, что ты! Если я взялся провожать тебя, то до самого дома, — сказал Сергей.
По старому Почтовому тракту они спускались к пойме реки, где зеленели огороды, росли, склонившись над водой, ивы и вербы. Каролина шла легкой походкой, гордо неся свою изящную, славно изваянную голову. Русая прядь, выбившись из-под аккуратной девичьей прически, покачивалась у виска в такт ее шагам. Иногда она скашивала темные с синей поволокой как у плодов терновника глаза на своего спутника. Девушке было приятно, что рядом идет молодой человек, не побоявшийся встречи с местными. На лице Сергея играла застенчивая глуповатая улыбка, какие часто можно видеть у влюбленных.
— А ты, Сережа, откуда родом? — спросила Каролина.
— Я? Я из села Руда. Может, слышала?
— Не только слышала, но и была там.
— Вот интересно! Когда же ты успела?
— Давно! После четвертого класса я отдыхала у вас в пришкольном пионерском лагере.
— Жаль, что мы не встретились тогда, — сказал Сергей. — Я бы показал тебе классные места.
— И что там у вас такого, «классного»?
— Да хотя бы дзоты! Они окружают село по периметру железобетонным ожерельем.
— Дзоты! Разве это интересно?
— Ну, тогда я сводил бы тебя в Стенку — так мы называем урочище на высоком берегу Днестра. Оттуда открывается такой потрясающий вид на противоположный буковинский берег — закачаешься! Давай, когда сдадим экзамены, махнем в Руду. Я тебя все покажу, познакомлю с родителями…
— Как тебе наши пенаты? — спросила Каролина, когда они вышли на центральную улицу Польских фольварков Суворова, единственным украшением которой была православная церковь Святого Георгия.
— Мне нравится, — сказал Сергей. — Особенно церковь, вся выкрашенная в синий цвет и устремленная в небо.
— Была церковь, а теперь — это планетарий, — сказала девушка.
— Зато улица носит имя великого полководца!
— Да я о нем и слышать не хочу! — сказала запальчиво Каролина.
— Чем же тебе не угодил так Суворов?
— А тем, что утопил в крови польское восстание (8), получив в награду за это фельдмаршальский жезл.
Сергей растерялся, искоса взглянув на девушку. Недавно она пренебрежительно говорила о Петре Первом, а теперь вот уничижительно отзывается о Суворове.
— Так ты из-за этого взъелась на милого старичка? — попробовал пошутить Сергей, вспомнив сухонького, с седым хохолком Суворова, каким его изобразили в одноименном фильме. — Но у русских всегда так: если они не захватывают чужие территории, то усмиряют не подчинившиеся им народы.
— Знаешь, как это называется?
— Как? — спросил он.
— Карательные операции, вот как! — сказала — Каролина, сердито взглянув на Сергея.
— Так уж и «карательные»? — спросил он, и растеряно посмотрел на Каролину.
— А ты думал! После такого усмирения Польша и Литва потеряли свою государственность. То, чего не успел сделать Петр Первый, довершила с помощью штыков Екатерина Вторая. Причем России достался самый «жирный кусок», в том числе Правобережная Украина и Подольское воеводство с городом Каменцом в придачу…
— Так вот в чем причина твоей нелюбви к Генералиссимусу! — догадался Сергей.
— Вот, мы уже пришли! — сказала Каролина, встряхнув головой, словно освобождаясь от тяжелых надоевших мыслей. — Завернем за угол, и я дома…
Для Сергея слова ее прозвучали, как приговор, сердце ёкнуло и куда-то провалилось. Так бывает в самолете, когда он попадает в воздушную яму. «Как только зайдем за угол, я ее поцелую. А там будь, что будет!» — решил в отчаянье юноша, надеясь задержать, таким образом, Каролинку еще хоть на полчаса.
Но тут произошло то, к чему он внутренне готовился и чего боялся. Как только они свернули на улицу Зиньковецкую, тут же столкнулись лоб в лоб с разбитной компанией местных, состоявшей из трех вихрастых загорелых парней, примерно одного с Сергеем возраста. Одеты они были в одинаковые холщовые китайские брюки по шесть рублей пара, в каких ходила едва ли не половина мужского населения страны советов, в разномастные майки-безрукавки, на ногах — кеды, той же китайской фирмы «Дружба».
Увидев незнакомого парня, «фольварецкие» остановились, как вкопанные в землю, и с любопытством уставились на Сергея. У него заныло под ложечкой, ладони покрылись липкой испариной. Пытаясь скрыть волнение, он взял Каролину под руку, надеясь мирно разойтись с местными «махновцами» (9). Каролина сразу догадалась, что сейчас может произойти, вышла вперед и начала объясняться с парнями на местном наречии:
— Казик, ту Сергей, хлопец з нашего потоку, разэм складамы экзамины до техникуму, я сама просилам проваджич мне до мешкання …
Однако у тех на его счет были свои соображения. Вмешательство девушки только подзадорило малолетних урок, уверенных в своей безнаказанности — ведь их было трое!
— Слышь, бля! (10) — сказал, обращаюсь к Сергею тот, которого Каролина назвала Казиком, прищурив правый глаз. — Ты че это, фраерок залетный, липнешь к нашей чиксе (11)?
Слово за слово, и завязалась драка. Сергей отбивался, как мог. Ему придавало сил присутствие девушки. И он, изловчившись, нанес-таки два сильных и точных удара по лицу Казика. И у того по губам и подбородку потекла темная струйка. Его же били с трех сторон. И неизвестно, чем бы закончился этот инцидент, если бы густой от жары летний воздух не пронзила неожиданно милицейская сирена.
Услышав сирену, хулиганье посчитало за лучшее скрыться, прихватив с собой Каролину. Казик обхватил девушку сзади левой рукой, правой прикрыл рот, чтобы она не кричала, и потащил ее в ближайшую подворотню. Двое других придерживали ее за ноги, помогая ему. Девушка пыталась вырваться, но тщетно — и на этот раз силы оказались неравными.
Два милиционера вышли из ГАЗ-69, и, не обращая внимания на убегавших, оглядываясь, «фольварецких», не спеша, вальяжно подошли к Сергею, отряхивавшему брюки и рубашку от пыли.
— Ну, что, гаденыш, попался! — сказал один из ментов.
Сергей пытался объяснить «мусору» (12), что тут произошло. Но те, не слушая его, заломили ему руки за спину, и надели на запястья наручники. Затем, усадив в зарешеченную клетку милицейского газика, доставили в городское управление милиции.
Дежурный «следователь», допросив Сергея, дал ему расписаться в протоколе дознания и сказал угрожающе: «Ну и влип же ты, хлопец, по самое никуда!»
И объявил, что его задерживают на 72 часа до выяснения обстоятельств…
Камера предварительного заключения, куда поместили Сергея, была с одним зарешеченным и забранным железным листом окном — так что находившийся в ней человек не мог ничего видеть, кроме узкой полоски неба. Из мебели в камере были только деревянные нары без матраца, подушки и одеяла. Вместо туалета — «параша», стоявшая в углу.
Оставшись один, Сергей, как затравленный звереныш, заметался по камере: от двери к противоположной стене с окном и обратно. Четыре шага в один конец, четыре — в другой. Чтобы как-то отвлечься, он обследовал камеру. В одном из тайников обнаружил припрятанное лезвие от безопасной бритвы. Повертел его в руках и за ненадобностью вернул на место.
«Надо же было так вляпаться, — думал он. — Теперь об учебе в техникуме придется забыть…»
Уставший, побитый, он прилег на жесткие деревянные нары. Уставившись взглядом в грязный, засиженный мухами потолок, он вспомнил родное село, такой же знойный летний день, как сегодня. На отцовской пасеке, расточая медовый аромат, цветет липа. Пчелы, вылетев из ульев, взмывают к ее соцветьям за очередным взятком. Бабушки Ольга и Штефа, сидя на маленьких стульчиках, общипывают листья щавеля, растущего на грядках. Сегодня они собираются готовить зеленый борщ. Рядом крутится он, непоседливый шестилетний Сережка, лакомясь сладким топинамбуром. Иногда он прислушивается к разговору бабушек. Штефа, в который уже раз, рассказывает, как немецкие самолеты бомбят Каменец, а она убегает из города под смертельный аккомпанемент взрывов бомб, гул и треск рушившихся домов.
После такого «смертельного марафона» она заболела бронхиальной астмой. Дышит она тяжело, со свистом и хрипом, постоянно кашляет. При этом курит, глубоко затягиваясь. Сигареты у нее особые, лечебные. Вместо табака в них измельченные листья бела-донны.
 Сергей просит дать ему сигарету, прикуривает от спички, затягивается и начинает кашлять — не хуже, чем сама баба Штефа…
Так, с гулом пчел, цветущей липой, щавелем для зеленого борща, дымом дурмана и рассказами о фашистской бомбежке вырисовывался в его воображении город Каменец-Подольский, в котором он еще ни разу не был…
Незаметно для самого себя он уснул. Снились ему Каролина, «фольварецкие махновцы», драка с ними, менты, не хотевшие его выслушать, следователь, пугавший всевозможными карами. Вдруг он оказался в подвальном помещении, по всей видимости, в камеру пыток и снова увидел Петра. Император сидел в углу на скамье и наблюдал, как заплечных дел мастера с пристрастием пытают его сына Алексея. Слышны были душераздирающие крики царевича.
Тот, с кровавой пеной вокруг искаженного страданиями рта, клялся, что ничего не замышлял против отца, не участвовал ни в каком заговоре. Но Петр был неумолим и беспощаден. На его лице играла сладострастная нечеловеческая улыбка. Глядя на то, как пытают его родного сына, он, кажется, получал наслаждение.
Сергей проснулся в холодном поту. Стал шарить невидящим взглядом по камере, не понимая, где он..
— Господи, это же кадры из художественного кинофильма «Петр Ι»! — вспомнил, наконец, юноша. Он смотрел его на прошлой неделе, и там был эпизод с пытками царевича Алексея. Вот они-то и привиделись ему во сне…
На следующий день после очередного допроса Сергей сидел на нарах, наблюдая за действиями паучка-сокамерника, паковавшего в сребристую паутину очередную жертву — муху, делая из нее куколку. «Смотри ты, как членистоногий разошелся, готовит себе запасы на зиму!» — подумал он. И тут же услышал, как открылось со скрипом маленькое окошко в двери его камеры, и охранник хриплым голосом сказал:
— Подойди-ка сюда, тут тебе передачу принесли.
Сергей подошел к двери, взял из рук охранника пакет, сел на нары и разверну газету. В ней оказались пирожки. Он взял один и откусил.
«С яблочным повидлом, мои любимые!» — прошептал он.  И подумал: «Однако кто это меня облагодетельствовал? Хозяйка квартиры на Руських фольварках вряд ли знает, где я нахожусь. Неужели — Каролина?» — предположил он. Мысли о девушке не покидали его с того момента, как он оказался в этой камере. Хотя знакомы они были всего несколько дней.
Трое суток Сергей провел в КПЗ, пока его не освободили из-под стражи. Выйдя из «узилища» на улицу, он вдохнул «глоток» свежего воздуха и впервые в своей жизни осознал по-настоящему, что это такое — Свобода!
Взглянув по сторонам, он увидел Каролину. Девушка стояла в тени старого каштана, дожидаясь его. Она была по-взрослому серьезной и, как всегда, решительной.
— Уйдем отсюда, ненавижу я это злосчастное место, — сказала она строго, взяв Сергея под руку.
В парке, куда они пришли, Каролина, вплотную приблизилась к Сергею и с нежностью посмотрела ему в глаза, провела своими тонкими почти прозрачными пальчиками по шишке на его лбу и царапинах на лице, и участливо спросила:
— Бедненький, тебе не больно?
У Сергея перехватило дыхание. Первым порывом его было обнять девушку. Но, замешкавшись, он упустил благоприятный момент. А Каролина деловито продолжила:
— Я вижу, ты устал. На тебе лица нет! Сейчас же иди домой, помойся, переоденься и хорошо выспись. А завтра встретимся и поговорим.
— Ну, что ты, мы с тобой так дано не виделись! — запротестовал он.
— Иди, иди, увидимся завтра! — строго сказала Каролина, чмокнув его в щеку.
— А дэ ж цэ тэбэ, хлопчэ, носыло? Я тут соби мисця нэ знаходыла! — встретила Сергея причитаниями квартирная хазяйка, тетя Галя. — Я вжэ думала, чы нэ втопывся ты, часом, на ричци, чы, можэ, побылы тэбэ, и ты лежыш в ликарни. Та мэни там сказалы, що такого у ных нэма. — И увидев на лице Сергея царапины и шишку на лбу, запричитала: «Ой, Боже ж ты мий, такы влучылы в твою дурну голову. Дай я тоби чогось холоднэнького прыкладу…» (13).
Не дослушав причитаний тетки Гали, Сергей помылся, зашел в «коморку», которую снимал, и плюхнулся ничком на кровать. На следующий день в полдень, как и условились с Каролиной, он уже был у ротонды, в сквере, разбитом на месте уничтоженного коммунистами православного Александро-Невского собора. Вскоре пришла Каролины. В руке у нее была спортивная сумка.
— С тренировки? — спросил он понимающе.
— Нет, у меня тут пончики с яблочным повидлом, — сказала она. — Ты же любишь такие пирожки, правда?
— Да, такие пончики готовит моя мама к праздникам, — сказал он. — Но ты посмотри, какая чудесная панорама Старого города открывается с высоты этого холма.
— Сережа! — перебила она его. — Я все эти дни себе места не находила, думала. Что не говори, а в случившемся есть и моя вина. Не разреши я тебе идти со мной, ничего бы такого не случилось. А так и побили тебя, и экзамен по литературе ты пропустил, — сказала она, потупив глаза.
— Ты что, Каролинка! Ни в чем ты не виновата, — взорвался негодующе юноша. — Тебе не в чем себя упрекать. А экзамен я и так завалил бы — не силен я в литературе.
 И ты не расстраивайся из-за меня. Все как-нибудь утрясётся, само собой. Не стал строителем — стану моряком. Вот увидишь, обязательно увидишь!
Такой ответ, кажется, удовлетворил Каролину. А Сергей, взглянув влюбленными глазами на девушку, тут же забыл о своих неприятностях — в юности все горести, к счастью, забываются быстро.
— Идем, покажешь мне город, ты его знаешь лучше, чем кто-либо другой, — сказал он, взяв девушку за руку…
— Мне кажется, здесь каждый камень помнит все события прошедших эпох, и они бы хотели, да не могут обо всем рассказать, — произнесла задумчиво Каролина, когда, они с Сергеем остановились посреди двора Старого замка. 
— А ты зачем? Вот ты мне все и расскажешь, хотя бы о турецком нашествии, — сказал Сергей.
— Да, первый раз это случилось в 1621 году, — сказала Каролина, отвечая на его реплику. — Одна тогда султан Осман Второй, увидев неприступную твердыню Каменца, спросил приближенных: «Кто построил этот город?» — «Сам Аллах!» — ответили ему. — «Так пусть Аллах и берет его!» — сказал султан и отдал приказ войскам к отступлению.
— Однако турки пришли сюда снова…
— Да, полвека спустя! — сказала Каролина. — Защитники города две недели держали турецкую осаду. И только когда закончились боеприпасы и продовольствие, они вынуждены были капитулировать.
— И вся Османская империя — от берегов Индийского до берегов Атлантического океана — праздновала взятие такой неприступной твердыни как Каменец, — сказал Сергей.
— И вместе с турками эту победу праздновали украинские казаки во главе с гетманом Правобережной Украины Петром Дорошенко? — сказала Каролина, взглянув с укоризной на Сергея.
— Впервые слышу об этом. Но предполагаю, что у гетмана на то были веские причины, — сказал он.
— Какие еще веские причины? Он променял христиан на мусульман! — взорвалась негодованием девушка.
— А может, это был ситуативный союз? Не дождавшись понимания от Варшавы и Москвы, Дорошенко, понадеялся с помощью турок в объединении Украинских земель в одно государство, — сказал Сергей.
 — Надолго ли? — спросила Каролина.
— Да, к сожалению, среди украинских гетманов тогда не было единства.
— Вот я и говорю: один король лучше десяти гетманов, — сказала с вызовом Каролина.
— Так где же украинцам было взять того короля?
— А пусть бы сами его избрали! — сказала, по-девичьи простодушно, Каролина.
— Ты думаешь?
— А ты сомневаешься? — спросила она.
— Нет, нисколько, «Королевство Украина!» — звучит заманчиво и возвышено, — согласился Сергей.
Юноша сожалел о том, что была упущена такая возможность. В его голове пронеслись непривычные для него мысли. «Ну, почему, почему в средние века предки не проявили политической воли и не объявили себя преемниками Киевского княжества? Почему, они не боролись за первопрестольный Киев как за свою столицу? И в результате их нерешительности «мать городов русских» на семь веков сошла с исторической сцены»?» — думал юный анахорет.
Он не понимал также того, почему позже, уже в шестнадцатом-семнадцатом веках, когда набирали силу Речь Посполитая и Московское княжество, его предки не претендовали на Киев, как на столицу украинского государства. Разве такие хутора как Чигирин, Батурин, Гадяч (14) могли стать объединяющими центрами для всех украинцев?
— А вот у той стены погиб Ежи-Михал, — сказала Каролина, невольно изменив ход и направление мыслей юноши.
— А кто такой этот Ежи-Михал? — спросил он, удивляясь осведомленности девушки.
— А ты не знаешь? — удивилась в свою очередь Каролина. — Это же полковник Ежи-Михал Володыевский, «Каменецкий Гектор», как его назвали впоследствии. Он погиб после капитуляции Каменца, — продолжила она. — Кто-то из отчаявшихся защитников города взорвал пороховой погреб, и взрывной волной полковнику снесло тыльную часть головы. Невредимым осталось только его молодое красивое лицо.
Сергей посмотрел туда, куда указала девушка, и представил себе мертвого полковника, увидел его бездыханное тело, лежавшее на покрытом щебнем дворе Старого замка. На мертвенно-бледном лице героя рдели пятна крови. Взгляд голубых, уже ничего не видящих глаз, был устремлен в черное от пожарищ небо...
— Откуда ты узнала об этом? — спросил он.
— Из книг, Сережа, из книг, — ответила сдержанно Каролина.
Они вышли из ворот крепости и стали спускаться к Замковому мосту.
— Смотри! — сказала Каролина, указав рукой на сияющую золотом скульптурную фигуру, парящую в небе над Старым городом. Это Богородица Непорочная Дева — Покровительница города. Ее скульптура установлена на верхушке магометанского минарета в честь победы над турками.
— А я и не предполагал, что можно так любить этот город, как ты его любишь! — сказал Сергей.
— Я же каменчанка, — ответила она.
Они перешли мост, стали подниматься по Карвасарскому спуску в Старый город. Каролина шла впереди, и Сергей любовался изящной фигурой девушки, ее стройной ногами, маленькими ступнями в кожаных сандалиях.
— Не отставай, иди быстрее! — сказала она, оглянувшись. И, поймав на себе взгляд юноши, смутилась.
— Каролина! — позвал он.
— Что тебе? — откликнулась девушка.
— Давно хотел тебя спросить: почему село под Замковым мостом называют Карвасары, а этот спуск — Карвасарским?
— В старину, говорят, на том месте располагался небольшой хутор. А на хуторе жила некая Сара. Курва Сара, как говорили о ней местные, потому что к ней на огонек много мужиков забегало. Со временем эти два слова — курва и Сара, — слились в одно. Таким образом, получилось новое слово — Карвасары.
А по другой версии, это название произошло от караван-сарая, который якобы располагался на месте этого села, когда турки владели городом, — сказала Каролина.
— Интересно, — сказал Сергей.
— А тебе какая версия больше по душе?
— Конечно, первая.
— Почему это? — удивилась Каролина.
— В ней больше народного юмора…
— Ты только посмотри, что за чудо этот храм! — воскликнула Каролина, когда, они поравнялись с бывшим Тринитарским костелом. — Это второе по красоте культовое здание старого Каменца.
— А первое? — спросил Сергей.
— Кафедральный собор святых Петра и Павла!
— Все-то ты знаешь, во всем разбираешься, — восторгался Сергей.
— А ты не проголодался, Сережа? — спросила вдруг Каролина, не ответив на его замечание. — У меня в сумке есть пончики с повидлом. Давай, присядем где-нибудь, перекусим.
«Она просто прелесть, эта Каролинка-Малинка!» — подумал проголодавшийся юноша. И спросил:
— Может, зайдем в кафе или в столовую?
— Нет, что ты! Не люблю я эти общепитовские заведения, лучше пончики с молоком, — сказала девушка, брезгливо скривив губы.
— Ну, тогда я побежал, — сказал он.
— Куда это ты? — спросила она.
— В магазин, куплю молока…
Когда они, присев на скамейку, лакомились сдобной выпечкой, Сергей сказал:
— Пончики — объединение! Мама пекла?
— Обижаешь, — нахмурила брови Каролина.
— Что, сама сподобилась? Ну, тогда ручки у тебя золото! Дай, я их поцелую, — сказал Сергей.
— Обойдешься, — ответила Каролина, смутившись.
Утолив голод, молодые покинули сквер, перешли мощеную булыжником улицу и остановились посреди Советской площади.
— В старину это площадь называлась Армянской, на ней проводились большие праздничные ярмарки — сказала Каролина. — А когда Каменец стал столицей...
— Столицей? Столицей чего? — перебил ее Сергей. — Нам в школе ничего об этом не говорили.
— В школе много чего нам не говорили! — сказала темпераментно Каролина. — А в тысяча девятьсот девятнадцатом году, чтобы ты знал, Каменец был столицей Украинской Народной Республики. И на этой самой площади Симон Петлюра (15) принимал парад войск, уходивших на фронт.
— Наверное, и дед мой гарцевал здесь на лихом коне! — сказал Сергей.
— Твой дед! А причем тут твой дед? — удивилась Каролина.
— Мой дед Степан тоже был участником революции. Он, конечно, ничего не понимал в политике, но страстно хотел получить в собственность землю. Поэтому и ушел защищать Украинскую Народную Республику.
— И как, получил он землю? — спросила Каролина, с любопытством посмотрев на юношу.
— Слава богу, что хоть живым вернулся домой. Правда, уже без коня и без овчинного кожуха.
— Что он рассказывал тебе о революции?
— Ничего он мне не рассказывал.
— Что так? Неразговорчивым был?
— Умер он, в голодовку, еще в ту, которая была в двадцатые годы, — сказал Сергей.
— А со вторым дедом ты дружил?
— С каким вторым?
— Ну, обычно у нас бывает два деда: по отцовской и по материнской линии, — напомнила ему Каролина.
— А, дед Прокофий! Он умер еще раньше, во времена Столыпинских реформ.  Это произошло еще до Первой мировой войны. Дед Прокофий со всей семьей отправился в Самару, там царское правительство обещало украинским переселенцам выделить землю для сельскохозяйственного производства. Однако в дороге дед заболел и умер, оставив на руках у бабушки Ольги четверых детей…
— Вот как бывает в жизни! Я ведь тоже росла без дедушек. Одного расстреляли в тридцать седьмом во время сталинских репрессий, а второй погиб в сорок пятом. Он воевал в Польше, на стороне Армии Краевой (16). — сказала девушка.
На часах бывшей Ратуши ударили куранты. Стайка голубей, мирно ворковавшая на развалинах Доминиканского монастыря, испугавшись, взмыла, громко хлопая крыльями, в белесое летнее небо. Улыбнувшись этому неожиданному происшествию, Сергей и Каролина пересекли по диагонали еще одну площадь — Польскую, — и вышли к Триумфальной арке, на фризе которой была видна надпись, сделанная руками неизвестного резчика по камню: «HAC INTRABAT STANISLAV AVGUST REX DIE XI 9BRIS 1781 ANNO».
— Интересно, каково содержание этой надписи? — спросил Сергей.
— Там написано, что в эти ворота 11 ноября 1781 года проходил король Станислав Август (17), — ответила Каролина.
— Не понятно, почему русские большевики и советские коммунисты не уничтожили эту надпись, да и саму Триумфальную арку, — сказал Сергей.
— В молодости Станислав Август и будущая императрицы Екатерина были любовниками …
— Тем более, советы должны были стереть эту арку с лица землю, чтобы ничто не напоминало ни о польском короле, ни его интимной связи с царицей.
— Ты ошибаешься, Сережа! Я думаю, что воспоминания о короле Станиславе Августе Понятовском греет душу русским, — сказала Каролина.
— Почему это, Каролина? — удивился Сергей.
— Потому что во время его правления состоялся третий, и последний раздел Польши, после чего и Речь Посполитая, давний враг Московии, прекратила свое существование…
— А ты говорила, что один король лучше десяти гетманов!
Каролина пропустила мимо ушей выпад юноши. Однако когда они вошли под своды «королевской» арки, она тихо шепнула ему на ухо:
— Загадай желание и прикоснись левой рукой к стене арки. И все, о чем ты загадаешь, обязательно сбудется.
Сергей, недолго думая, загадал: «Сегодня же поцелую Каролинку!» И прикоснулся рукой к стене арки.
— Загадал? — спросила девушка, заглядывая ему в глаза, вероятно, пытаясь угадать, о чем же он загадал. — Вот и отлично!
— Как скоро сбудется? — спросил он.
— Что сбудется?
— Ну, то, о чем я загадал? — спросил он.
— Ну, это зависит от важности твоего желания! — ответила она.
Каролина настояла, чтобы они зашли в кафедральный Петропавловский костел. Перед тем, как войти под своды церкви, она перекрестились слева направо.
«Так она католичка!» — подумал Сергей. И сам перекрестился: справа — налево, по православной традиции.
В храме, превращенном в музей, Сергей чувствовал себя неуютно. Дневной свет, проникая сквозь стрельчатые окна с витражами, терял силу, превращаясь в свою противоположность. Поэтому в храме стоял торжественно-призрачный сумрак. Реальным казался только один маятник Фуко, висевший под куполом, как бы убеждая своими колебаниями, что планета Земля, действительно, вращается вокруг своей оси.
Покинув храм-музей, Сергей и Каролина обошли его с южной стороны. Проходя рядом с минаретом, они услышали голос гида, сообщавшего современным пилигримам очередную легенду:
— В средине девятнадцатого столетия одна юная панночка полюбила молодого шляхтича, — рассказывала экскурсовод. — Да так сильно, что жить без него не могла. А он насмехался над ее чувствами. Отчаявшись, девушка как-то ночью взобралась на балкон минарета, и бросилась вниз головой…
— Вот к чему приводит любовь! — сказала Каролина, когда они проходили узкой средневековой улочкой, стены которой поросли мхом и лишайником как изжелта-изумрудным осадком времени.
Они остановились на скалистом выступе каньона реки Смотрич, и, не сговариваясь, разом опустились в пожухлую от зноя траву. В воздухе остро пахло чабрецом, полынью, и еще чем-то. Может быть, самой историей. Каролина откинулась навзничь. Сергей склонился над нею. Веки девушки были сомкнуты и слегка подрагивали, рот — приоткрыт в ожидании.
«Вот так сбываются заветные желания!» — подумал, волнуясь, юноша. Но почему-то он не сделал того, о чем мечтал в камере предварительного заключения, и чего он так хотел весь сегодняшний день — поцеловать Каролину.
Сергей лег рядом, взял руку девушки в свою и почувствовал биение ее пульса. «Так, наверное, бьется морская волна о скалистый берег», — подумал он, уже решив для себя, что поедет в Одессу, поступит в мореходку и станет моряком…
Уставшее за день солнце медленно уходило на запад, садилось за башни средневековой крепости. Его прощальные лучи освещали позолоченную скульптуру Богородицы Непорочной Девы. Мария — Покровительница Каменца-Подольского, стояла во весь рост в ладье, установленной на верхушке магометанского минарета и, воздев руки к небу, благословляла этот мир и все сущее в нем…

 

 

 

 

River—the whitewashed huts, his mother and father, the warm summer evenings, and the May beetles buzzing over the cherry trees in the orchard. Vera dreamed of Africa—wild tribal dances around the bonfire, elders chanting spells, and stern women practicing voodoo, teaching her how to compress time and fold space into a scroll.Suddenly, in the middle of the night, Vera woke up. A massive moon was staring through the window—the one they call the Buck Moon, because it would soon begin to wane, and little horns would appear along its edge. Vera kissed the sleeping Leonid, and he woke up.

“Look how huge the moon is.”

They went out onto the balcony, holding each other, and watched the night luminary drift across the sky, almost brushing against the Eiffel Tower, which stuck out over Paris like its creator’s middle index finger—as if saying, “Here, bite on that...”

Vera turned to Leonid. In the moonlight, her amber eyes glowed against the dark canvas of her face like burning coals in an African witch’s brazier.“Leo,” she said, calling him by the name of his identical twin brother, who had not yet awakened in Leonid’s body.

 “I want to take a walk through nighttime Paris.”

Wanting to be completely alone, they left the phantom of grandfather Stepan and that tedious, ever-commenting Brain behind at the estate. Just the two of them, without any uninvited companions, they slipped into the Cadillac and drove through the night city toward the Île de la Cité.

They parked nearby and walked down to the edge of the Seine, stepping into the Square du Vert-Galant—that secluded, hidden corner where a French king once brought his mistresses under the cover of darkness. The moon hovered over Paris, reflecting in the river.

The moon hung low over Paris, reflecting in the river. Across from them rose the massive silhouette of the Pont-Neuf, while a bit further along, to their right, the endless galleries of the night Louvre loomed in the darkness. In the fitful moonlight, its ancient facades seemed carved from a single block of shadow, and the empty, slit-like windows gleamed mysteriously, as if guarding the centuries-old secrets of French kings.

Across from them rose the massive silhouette of the Pont Neuf. The moonlit ripples on the water winked at the city streetlamps.Leonid and Vera were saying goodbye to Paris. Tomorrow—or rather, already today—they were leaving for Marseille...

 

 

 

 

 

Chapter 19

 

 

 

The car sped through another intersection. A policeman in a cap, trying to block the road with his flimsy plastic barrier, jumped aside at the last moment, dropping his radio into a puddle. I merely glanced at him, changed gear, and the Cadillac, roaring with all its cylinders, began to climb toward the heart of the French capital.

And suddenly it seemed as if we'd found ourselves in the thick of some endless carnival. July 2021 transformed Paris into one continuous, frantic, and terrifying Venetian theater. The mask mandate, now mandatory in every public place, along with strict health certificates, gave rise to an utterly unimaginable epidemic—an epidemic of a new mask fad.

Grandpa Stepan was right in his own way: it really did resemble a ball during the plague, only staged by the finest Parisian directors. The French elite obediently muzzled themselves, but did so with such panache that it seemed the virus would die not from antiseptic but from envy. Silk masks matching designer dresses, velvet headbands with Louis Vuitton monograms, Swarovski crystals reflecting the light of neon signs, and those very same peacock feathers that had so outraged Grandpa flashed past. Paris had turned medical necessity into the finishing touch to its centuries-old hypocrisy.

"This isn't a masquerade, Grandpa Stepan," Brain responded from the depths of his skull, vibrating slightly with pleasure at the sight of such a triumph of semiotics. "This is a triumph of adaptation. Man is a symbolic creature. If forced to wear a rag over his face, he'll smash his forehead, but turn it into a work of art. Brigitte Macron, by the way, appears at official receptions in masks perfectly tailored to her formal two-piece suits. This is the new politeness."

"Politeness!" I muttered, parking at the Olympia. "It's a legal way to become someone else, Brain. When a city hides its face, its hands are untied. How ironic: the evening is dedicated to Africa's liberation from colonial oppression, while the entire European elite voluntarily shackled their mouths with designer “shackles."

But what we saw at the entrance to Olympia silenced even Brain. The French diplomatic corps' plan to "aestheticize" fear crashed against the true, primordial reality.

Paris's African diaspora rose to the challenge of sanitary regulations, but turned them on their head. While white gentlemen arrives wearing designer masks, disguising their fear of germs, black guests showed up wearing the masks of their ancestors.

It was a frightening and captivating sight. Under the flashes of cameras, next to diplomats in black tuxedos and silk headbands, stood people wearing massive, dark-wood masks of the Dogon, Bambara, and Yoruba peoples.

 From the slits of heavy ritual masks—crocodiles, antelopes, and ferocious spirits—living, glowing eyes peered out at the bewildered Parisian elite. These masks didn't protect against COVID. They protected against oblivion. They smelled not of Chanel laundry but of dry earth, bonfires, and the blood of sacrificial birds. The heirs of their great-grandfathers brought their gods to the center of COVID-19 Europe, and against the backdrop of these age-old totems, the peacock-feathered masks of European ladies suddenly began to look pitiful and cheap.

Vera-Virginia stepped out of the car, and her dark amber gaze instantly lit up, reflecting this parade of two civilizations. She wasn't wearing silk. Her face was covered with a light, gold-threaded mesh that concealed nothing, merely accentuating her regal lips. "Well, Lenya," whispered Leo, awakened, forcing our shared fingers to adjust his tie. "Your Eiffel 'Iron Woman' will definitely move today. Africa is taking this Paris for itself. Along with its sanitary dictates."

The atmosphere inside was electric. The aisles and stalls were packed with Vera's fellow African refugees and migrants, filling the hall to capacity. Seated in the front rows, dressed in formal suits and national dress, were the ambassadors of all the countries of sub-Saharan Africa.

But the most incredible thing was something else: the evening's organizers blurred the line between civilization and the wild. Right in the hall, among the stunned audience and in the aisles between the seats, real wild animals strolled majestically and calmly—graceful cheetahs, lions, and antelopes, brought in under the supervision of animal protection organizations, giving the event the character of a sacred African ritual. All this took place to the hypnotic, soul-stirring rhythms of traditional African melodies.

French First Lady Brigitte Macron appeared in the brightly lit government box. The hall fell silent for a moment as she stepped to the microphone to officially open this historic evening.

"Ladies and gentlemen, dear guests," her voice echoed through the vaults of the Olympia. "It is a great honor for me to stand here today. France deeply respects and expresses its gratitude for the enormous, selfless work being carried out by the Congress of African Women. Your program for the voluntary and dignified return of Africans to their historical homeland, to their roots, is a great step for the future of both our continents."

Brigitte Macron turned towards Vera, and her voice took on a special solemnity: “For outstanding contribution to the humanitarian mission, the protection of women’s rights and the strengthening of ties between peoples, on behalf of the President of the Republic, I have the honor to present France’s highest award.”

To a thunderous storm of applause, drowning out even the roar of African drums, the First Lady pinned the Legion of Honor to Vera Mason's dress. The hall literally exploded with cheers. Wild lions roared low in the aisles, as if welcoming their queen.

Brigitte Macron stepped back, giving way to the stage. Vera approached the podium. Hundreds of thousands of eyes in the hall and millions on television watched her. Her keynote speech from the Congress of African Women was ready to shatter the old world order.

Vera took a deep breath and placed her palms on the edges of the podium. The Legion of Honor glittered dimly in the spotlights. The music died down. The vast Olympia hall fell silent; even the wild animals in the aisles ceased their movements, as if submitting to the speaker's will. Standing backstage, Leonid saw the ambassadors' backs tense in the front rows.

"Brothers and sisters! Esteemed guests!" Vera's deep, powerful voice echoed through the vaulted ceiling of the hall. "Today I have been presented with this prestigious award. I accept it, not as a sign of personal merit, but as recognition of the long, arduous journey my people have traveled. But the time has come to tear off the masks of hypocrisy. A new era has dawned." She raised her head, directing a direct, uncompromising gaze into the box where Brigitte Macron sat. "For centuries, Europe has built its prosperity on our shoulders. And today we say frankly: it's time for European countries not just to apologize, but to sincerely and actively repent before the one and a half billion people of Africa for centuries of oppression, slavery, and colonial rule!" A dull roar of approval echoed through the stalls. Vera slammed her palm down on the podium. "You've declared a 'green revolution' and saved the planet from environmental disaster. But what's the price of your clear conscience? I declare on behalf of the Congress of African Women: we firmly demand an immediate end to the barbaric plunder of the Kolwezi cobalt mines and other rare earth metal and mineral deposits! Our land is not a free production site for batteries for your fancy electric cars, for which our women and children pay with their health and lives, receiving a measly three dollars.

The ambassadors from sub-Saharan Africa began exchanging glances, some with proud smiles; others casting fearful glance at the French delegation. Vera continued, her voice ringing with righteous anger: “But you’re not simply taking our wealth. Developed countries have turned our flourishing continent into their global latrine! Tons of hazardous industrial waste, mountains of used tires from the US and Europe are being dumped on African soil. Their quantities have already exceeded all reasonable and unreasonable limits! You’re strangling our environment with your garbage, while declaring environmental protection and humanism. This must end. The new era of globalization is not colonialism under a new guise. True globalization presupposes the equitable distribution of all resources: intellectual, cultural, and material.”

Vera glanced around the packed hall. Her eyes sparkled. This was a manifesto of absolute freedom.

"My beloved and proud people!" she addressed the migrants and refugees directly. "Our Congress is doing everything to bring Africans home. And I call on you: return to your native land! Enough building foreign capitals, enduring humiliation, and living on the outskirts of an aging Europe. Return to build our own great and free future together, with our own hands! Africa must belong to Africans!"

The hall literally exploded. People jumped from their seats, chanting her name. A lion in the aisle let out a powerful, booming roar, which merged with the applause of hundreds.

Backstage, Leonid caught his breath and looked into the government box. Brigitte Macron sat stony-faced, her polite smile melted, and her aides from the Élysée Palace were already frantically typing away on their smartphones.

"Yeah, Lenya..." Brain's quiet, delighted whistle echoed in my head. "Looks like they won't be asking for the Legion of Honor back, but we might have to leave Paris very quickly. The French Foreign Ministry is collectively taking Corvalol right now." And Grandfather Stepan, whose ghostly figure loomed in the dark corner behind the stage, grunted contentedly, adjusting his cap:

"That girl hit me right. Our way, the front line way. She caused quite a stir in their Paris."

 "While I was calculating the logistics of a diplomatic scandal, Madame Macron had already calculated the trajectory for the 2027 French presidential election.  The constitution prohibits Emmanuel from a third consecutive term, but it says nothing about his wife. Vera Mason isn't a threat to her now, but a pure electoral catapult."

I glanced again toward the government box. Brigitte Macron's stony expression gave way to the subtle, yet predatory and triumphant smile of an experienced player. She wasn't just listening to Vera—she was literally taking notes on her points, trying them on for herself.

Paris's African electorate, the multi-million-strong community of migrants and refugees who just gave Vera a standing ovation, is a colossal political force. If Brigitte leads this trend, if she promises to legislate a halt to the import of toxic waste to Africa and renegotiate cobalt contracts, she will instantly secure the unconditional support of the "New Paris."

As the Olympia hall continued to revel in the thunderous rhythm of drums, the First Lady's personal aide-de-camp pushed through a crowd of bodyguards to reach Vera, who had just descended from the podium. He bowed his head politely and handed Vera an elegant card made of thick, expensive paper embossed with the coat of arms of the Élysée Palace.

"What's there?" I asked quietly, approaching Vera from behind while the cheetah lazily stretched on the carpet at our feet.

"An invitation to a private dinner at a country residence, Lenya," Vera turned to face me, a dangerous glimmer in her Swiss chocolate-colored eyes. "Just us, her and Emmanuel. It looks like our tour is taking a completely different turn."

"Keep your eyes peeled, girl," Grandfather Stepan said, materializing in the shadows of the wings and spitting incredulously onto the parquet floor. "These bourgeois people lay softly, but sleep hard. They've got a medal on their chest, but they're already thinking about how to harness your cavalry for their own ends. They've got their own interests in mind."

Grandpa Stepan was right in his own way, but Brain in my head was already busy analyzing the opening prospects:

"Leonid, this is an incredible opportunity. My algorithms show that Brigitte Macron is hatching plans to create a fundamentally new, powerful centrist movement. Rumor has it they want to make the endangered white rhinoceros their emblem—a symbol of the protection of the oppressed ecosystems of the South and of uncompromising strength. If Vera agrees to this partnership, the Congress of African Women will receive resources they couldn't even dream of in Kolwezi. But the price will be high—Vera will become the face of someone else's election campaign."

Vera tucked the gold-embossed card into her purse, took a final drag on her cigarette, and strode confidently toward the Olympia exit. Wild animals made way for her, and the excited roar of her fellow countrymen still echoed behind us.

Outside, we were greeted by the same sultry, COVID-stupefied Parisian evening of late July 2021. Our monumental Cadillac was waiting at the door, its wet black paint gleaming under the neon lights of the Boulevard des Capucines. I opened the passenger door for Vera, walked around the car, and climbed behind the wheel.

"Where are we going, Lenya?" she asked quietly, leaning back wearily against the leather seat. The Legion of Honor still glowed brightly on her chest.

"Where history is made, Vera. The address on the card is a gated country residence. Looks like Madame Macron's decided to play for high stakes."

"Well then," Vera smiled faintly, looking at the blurred raindrops on the glass. "Let's see if Old Europe is ready for the birth of the White Rhino." I started the powerful engine, shifted the gear selector, and the Cadillac pulled away smoothly, carrying us away from the noisy crowd. Ahead were the wrought-iron gates of the government residence, which slammed behind us with a dull, heavy thud. What happened next behind those tightly closed doors, what ultimatums Vera issued, and what cards Brigitte laid on the table, remained forever a secret from the press and the intelligence services. This was a confidential meeting, where the fate of Europe and Africa, a country with a population of one and a half billion, hung in the scales of history. The world would learn of its outcome much later—from the tectonic shifts in global politics...

 

 

 

Глава 19

 

 

 

Машина проскочила очередной перекрёсток. Полицейский в кепи, пытавшийся перегородить дорогу своим хлипким пластиковым барьером, в последний момент отпрыгнул в сторону, выронив рацию прямо в лужу. Я лишь бросил на него мимолётный взгляд, перевела передачу, и «Кадиллак», взревев всеми своими цилиндрами, пошёл на подъём, к сердцу французской столицы.

И вдруг нам показалось, что мы попали в гущу какого-то бесконечного карнавала. Июль 2021 года превратил Париж в один сплошной, безумный и пугающий венецианский театр. Масочный режим, ставший обязательным в любом общественном месте наряду со строгими медицинскими справками, породил совершенно немыслимую эпидемию — эпидемию новой масочной моды.

Дед Степан был по-своему прав: это действительно напоминало бал во время чумы, только поставленный лучшими парижскими режиссерами. Французский бомонд послушно натянул намордники, но сделал это с таким шиком, что вирус, казалось, должен был умереть не от антисептика, а от зависти. Мимо мелькали шелковые маски в тон дизайнерским платьям, бархатные повязки с монограммами Louis Vuitton, стразы Swarovski, отражающие свет неоновых вывесок, и те самые павлиньи перья, так возмутившие деда. Париж превратил медицинскую необходимость в финальный штрих к своему вековому лицемерию.

— Это не маскарад, дед Степан, — отозвался Брейн из глубины черепной коробки, слегка вибрируя от удовольствия при виде такого торжества семиотики. — Это триумф адаптации. Человек — существо символическое. Если его заставить носить тряпку на лице, он расшибет лоб, но сделает её произведением искусства. Брижит Макрон, между прочим, на официальных приемах появляется в масках, идеально скроенных под её строгие костюмы-двойки. Это новая вежливость.

— Вежливость? — буркнул я, паркуясь у «Олимпии». — Это легальный способ стать кем-то другим, Брейн. Когда город прячет лицо, у него развязываются руки. Какая ирония: вечер посвящен освобождению Африки от колониального гнета, а вся европейская элита добровольно заковала свои рты в дизайнерские кандалы.

Но то, что мы увидели у входа в «Олимпию», заставило замолчать даже Брейна. План французского дипкорпуса по «эстетизации» страха разбился о подлинную, первобытную реальность.

Африканская диаспора Парижа приняла вызов санитарного регламента, но перевернула его правила с ног на голову. Если белые господа пришли в масках от кутюрье, маскируя свой страх перед микробами, то темнокожие гости явились в масках своих предков.

Это было пугающее и одновременно завораживающее зрелище. Под вспышками фотокамер, рядом с дипломатами в черных смокингах и шелковых повязках, стояли люди в массивных, вырезанных из темного дерева масках народностей догонов, бамбара и йоруба.

 Из прорезей тяжелых ритуальных личин — крокодилов, антилоп и свирепых духов — на растерянный парижский бомонд смотрели живые, горящие глаза. Эти маски не защищали от ковида. Они защищали от забвения. Они пахли не прачечной «шанель», а сухой землей, костром и кровью жертвенных птиц. Наследники дедов-прадедов принесли в центр ковидной Европы своих богов, и на фоне этих вековых тотемов маски с павлиньими перьями европейских дам вдруг стали выглядеть жалкими и дешевыми.

Вера-Вирджиния вышла из машины, и её взгляд цвета темного янтаря мгновенно зажегся, отразив этот парад двух цивилизаций. Она не надела шелк. На её лице была легкая, сплетенная из золотых нитей сетка, которая ничего не скрывала, а лишь подчеркивала её царственные губы.— Ну что, Лёня, — прошептал проснувшийся Лео, заставляя наши общие пальцы поправить узел галстука. — Твоя «Железная баба» Эйфеля сегодня точно подвинется. Африка забирает этот Париж себе. Вместе с его санитарным диктатом.

Атмосфера внутри была наэлектризована до предела. Проходы и партер были забиты земляками Веры — африканскими беженцами и мигрантами, которые заполнили зал до отказа. В первых рядах, в строгих костюмах и национальных одеждах, сидели послы всех стран Африки южнее Сахары.

Но самым невероятным было другое: организаторы вечера стёрли грань между цивилизацией и дикой природой. Прямо в зале, среди ошеломлённой публики и в проходах между креслами, величественно и спокойно разгуливали настоящие дикие звери — грациозные гепарды, львы и антилопы, привезённые под контролем зоозащитных фондов, что придавало действу характер священного африканского ритуала. Всё это происходило под гипнотические, пронизывающие до глубины души ритмы традиционных африканских мелодий.

В правительственной ложе, ярко освещённой прожекторами, появилась первая леди Франции Брижит Макрон. Зал на секунду притих, когда она подошла к микрофону, чтобы официально открыть этот исторический вечер.

— Уважаемые дамы и господа, дорогие гости, — её голос эхом разнёсся по сводам «Олимпии». — Для меня огромная честь стоять здесь сегодня. Франция с глубоким уважением и благодарностью относится к колоссальной, самоотверженной работе, которую проводит Конгресс африканских женщин. Ваша программа по добровольному и достойному возвращению африканцев на их историческую родину, к своим корням — это великий шаг для будущего обоих наших континентов.

Брижит Макрон повернулась в сторону Веры, и её голос приобрёл особую торжественность:— За выдающийся вклад в гуманитарную миссию, защиту прав женщин и укрепление связей между народами, от имени Президента Республики я имею честь вручить высшую награду Франции.

Под оглушительный шквал аплодисментов, перекрывающий даже рокот африканских барабанов, первая леди прикрепила к платью Веры Мeйсон орден Почётного легиона. Зал буквально взорвался криками одобрения. Дикие львы в проходах глухо зарычали, словно приветствуя свою королеву.

Брижит Макрон сделала шаг назад, уступая сцену. Вера подошла к трибуне. На неё смотрели сотни тысяч глаз в зале и миллионы по телетрансляции. Её программная речь от Конгресса африканских женщин была готова сокрушить старый миропорядок.

Вера сделала глубокий вдох и положила ладони на края трибуны. Орден Почётного легиона тускло блеснул в лучах прожекторов. Музыка стихла. Огромный зал «Олимпии» замер, даже дикие звери в проходах прекратили своё движение, словно подчиняясь воле оратора. Стоявший за кулисами Леонид видел, как напряглись спины послов в первых рядах.

— Братья и сёстры! Уважаемые гости! — голос Веры, глубокий и сильный, разнёсся под сводами зала. — Сегодня мне вручили эту высокую награду. Я принимаю её, но не как знак личной заслуги, а как признание долгого, мучительного пути, который прошёл мой народ. Но пришло время сорвать маски лицемерия. Наступила новая эпоха. — Она подняла голову, устремив прямой, бескомпромиссный взгляд в ложу, где сидела Брижит Макрон. — Столетиями Европа строила своё благополучие на наших плечах. И сегодня мы говорим прямо: европейским странам пора не просто приносить извинения, им пора искренне, деятельно покаяться перед полуторамиллиардным народом Африки за века угнетения, рабства и колониального гнёта! — В партере прокатился глухой гул одобрения. Вера жестко ударила ладонью по трибуне: — Вы объявили «зелёную революцию» и спасение планеты от экологической катастрофы. Но какова цена вашей чистой совести? Я заявляю от лица Конгресса африканских женщин: мы выдвигаем жёсткое требование немедленно прекратить варварский грабёж кобальтовых шахт Колвези и других месторождений редкоземельных металлов и ископаемых! Наша земля — это не бесплатная площадка для производства аккумуляторов для ваших модных электромобилей, за которые наши женщины и дети оплачивают своим здоровьем и жизнями, получая за это жалкие три доллара.

Послы стран южнее Сахары начали переглядываться, на лицах некоторых заиграли гордые улыбки, другие испуганно косились на французскую делегацию. А Вера продолжала, и её голос звенел от праведного гнева: — Но вы не просто забираете наше богатство. Развитые страны превратили наш цветущий континент в своё глобальное отхожее место! Тонны вредных отходов производства, горы использованных автомобильных шин из США и Европы свозятся на территорию африканских государств. Их количество уже превысило все разумные и неразумные пределы! Вы душите нашу природу своим мусором, заявляя при этом о защите окружающей среды и гуманизме. Этому положен конец. Новая эпоха глобализации — это не колониализм под новой вывеской. Настоящая глобализация предполагает справедливое распределение всех ресурсов: интеллектуальных, культурных и материальных.

Вера обвела взглядом забитый до отказа зал. Её глаза блестели. Это был манифест абсолютной свободы.

— Мой любимый и гордый народ! — обратилась она напрямую к мигрантам и беженцам. — Наш Конгресс делает всё, чтобы вернуть африканцев домой. И я призываю вас: возвращайтесь на родную землю! Хватит строить чужие столицы, терпеть унижения и жить на задворках стареющей Европы. Возвращайтесь, чтобы вместе, своими руками строить наше собственное, великое и свободное будущее! Африка должна принадлежать африканцам!

Зал буквально взорвался. Люди вскакивали со своих мест, скандируя её имя. Лев в проходе партера издал мощный, раскатистый рык, слившийся с овацией сотен людей.

Леонид за кулисами перевёл дыхание и посмотрел в правительственную ложу. Брижит Макрон сидела с каменным лицом, её вежливая улыбка растаяла, а помощники из Елисейского дворца уже что-то лихорадочно строчили в своих смартфонах.

— М-да, Лёня... — раздался в моей голове тихий, восхищённый свист Брейна. — Похоже, орден Почётного легиона обратно они уже не попросят, но из Парижа нам, возможно, придётся уезжать очень быстро. Французский МИД сейчас коллективно пьёт корвалол.

А дед Степан, чья призрачная фигура соткалась в тёмном углу за сценой, довольно крякнул, поправив пилотку:

— Правильно девка врезала. По-нашему, по-фронтовому. Навела шороху в ихнем Париже.

— Мои глубочайшие извинения, Леонид. Я недооценил масштаб прагматизма европейской элиты, — мгновенно отозвался Брейн, и в моём сознании одна за другой начали перестраиваться геополитические схемы. — Пока я просчитывал логистику дипломатического скандала, мадам Макрон уже просчитала траекторию на президентские выборы Франции 2027 года. Гениально. Конституция запрещает Эмманюэлю третий срок подряд, но она ничего не говорит о его супруге. Вера Мейсон для неё сейчас — не угроза, а чистая электоральная катапульта.

Я снова посмотрел в сторону правительственной ложи. Каменное выражение лица Брижит Макрон сменилось едва заметной, но хищной и торжествующей улыбкой опытного игрока. Она не просто слушала Веру — она буквально конспектировала её тезисы, примеряя их на себя.

Африканский электорат Парижа, многомиллионная община мигрантов и беженцев, которые только что устроили овацию Вере — это колоссальная политическая сила. Если Брижит возглавит этот тренд, если она пообещает законодательно прекратить завоз токсичных отходов в Африку и пересмотреть контракты по кобальту, она в одночасье обеспечит себе безоговорочную поддержку «Нового Парижа».

Пока зал «Олимпии» продолжал неистовствовать под раскатистые ритмы барабанов, к Вере, только что сошедшей с трибуны, сквозь толпу телохранителей протиснулся личный адъютант первой леди. Он вежливо склонил голову и передал Вере изящную карточку из плотной дорогой бумаги с тиснёным гербом Елисейского дворца.

— Что там? — тихо спросил я, подойдя к Вере со спины, пока гепард у наших ног лениво потягивался на ковровой дорожке.

— Приглашение на закрытый ужин в загородную резиденцию, Лёня, — Вера повернула ко мне лицо, и в её глазах цвета швейцарского шоколада мелькнул опасный огонёк. — Только мы, она и Эмманюэль. Похоже, наше турне приобретает совершенно иной оборот.

— Смотри в оба, девка, — подал голос дед Степан, материализовавшись в тени кулис и недоверчиво сплюнув на паркет. — Эти буржуины мягко стелют, да жестко спать. Наградной крест на грудь повесили, а сами уже думают, как твою конницу в своих интересах запрячь. У них на уме своя выгода.

Дед Степан был по-своему прав, но Брейн в моей голове уже вовсю анализировал открывающиеся перспективы:

— Леонид, это невероятный шанс. Мои алгоритмы показывают, что Брижит Макрон вынашивает планы по созданию принципиально нового, мощного центристского движения. Эмблемой, поговаривают, они хотят сделать исчезающего белого носорога — как символ защиты угнетённых экосистем Юга и бескомпромиссной силы. Если Вера согласится на это партнёрство, Конгресс африканских женщин получит такие ресурсы, о которых в Колвези даже мечтать не могли. Но и цена будет высока — Вера станет главным лицом чужой предвыборной кампании.

Вера спрятала карточку с золотым тиснением в сумочку, сделала последнюю затяжку своей самокрутки и уверенно зашагала к выходу из «Олимпии». Дикие звери уступали ей дорогу, а вслед нам всё ещё летел восторженный гул её земляков.

На улице нас встретил всё тот же душный, пропитанный ковидным оцепенением парижский вечер конца июля 2021 года. Наш монументальный «Кадиллак» ждал у дверей, поблёскивая мокрым чёрным лаком под неоновыми огнями бульвара Капуцинок. Я открыл для Веры пассажирскую дверь, обошёл машину и сел за руль.

— Куда едем, Лёня? — тихо спросила она, устало откинувшись на кожаное сиденье. На её груди всё так же ярко горел орден Почётного легиона.

— Туда, где вершится история, Вера. Адрес на карточке — это закрытая загородная резиденция. Похоже, мадам Макрон решила сыграть по-крупному.

— Ну что ж, — Вера едва заметно улыбнулась, глядя на размытые капли дождя на стекле. — Посмотрим, готова ли старая Европа к рождению «Белого носорога».

Я завёл мощный двигатель, перевёл селектор коробки передач, и «Кадиллак» плавно тронулся с места, унося нас, прочь от шумящей толпы. Впереди были кованые ворота правительственной резиденции, которые захлопнулись за нами с глухим, тяжёлым стуком. То, что произошло дальше за этими наглухо закрытыми дверями, какие ультиматумы ставила Вера и какие карты выложила на стол Брижит, навсегда осталось тайной для прессы и спецслужб. Это была конфиденциальная встреча, где на весы истории легли судьбы Европы и полуторамиллиардной Африки. Мир узнает о её итогах гораздо позже — по тектоническим сдвигам в мировой политике…