Глава 16(!)

 

 

 

Утром, после полной нежности и любви ночи в отеле «Лё Берже», в интерьерах без пошлой и удушающей роскоши дизайна в колониальном стиле, мы с Верой спустились в небольшой дворик, где бассейн и лежаки для отдыха. Вода в бассейне была прохладной, пронизывающей тело до костей. То, что нам было нужно после бурной ночи. Взбодрившись, мы поднялись в наш номер на втором этаже и быстро собрались в дорогу.

В то утро в Брюсселе шел небольшой дождь. Прежде чем взять курс на Париж, мы решили еще раз посетить площадь Трона и памятник Леопольду II. Я медленно въехал на площадь, шины «Кадиллака» мягко шуршали по влажной брусчатке. Мы действовали неосознанно, словно преступники, которых тянет вернуться на место преступления. Нам просто нужно было сделать этот прощальный круг, чтобы убедиться, что конную статую королю не снесли за ночь. Потому что вчера еще вокруг нее кипели нешуточные страсти, и площадь напоминала поле перед битвой. На нем должно было состояться сражение настоящего с прошлым, чтобы вписать новую страницу в историю бельгийского колониализма.

Однако нам с Верой удалось помешать этому и буквально вырвать короля Леопольда II из рук беснующейся толпы. Сегодня же здесь было обманчиво тихо, и лишь утренний свет отражался в начищенном металле нашего автомобиля.

Убедившись, что Леопольд по-прежнему прочно держится в седле, я перевел селектор коробки передач, и мощный «Кадиллак», глухо заурчав, взял курс на выезд из Брюсселя — впереди нас ждал Париж.

Вглядываясь сквозь запотевшее стекло в блестящий асфальт улицы, Вера-Вирджиния сказала: «Знаешь, Леня, а я сейчас жалею, что вступилась за этого кровавого короля. Наверное, было бы все-таки лучше, чтобы восторжествовала справедливость, и этот символ бельгийского колониализма, наконец, стерли с лица земли. Ты что думаешь об этом?»

— Я думаю, Вера, что ты поступила правильно, не опустившись до уровня толпы, — ответил я, удерживая руль. — Смешно воевать с памятниками в то время, когда цепи «Колониализма — 2» все туже затягиваются на горле Африки.

— Да, ты прав, Леня, и Конгресс африканских женщин пытается этому противостоять! — сказала она, нахмурившись.

— Пойми, Вера, это очередной Крестовый поход, причем даже не прикрытый благой целью освобождения Гроба Господня из плена неверных, — сказал я, объезжая очередную брюссельскую лужу. — Но если уж на то пошло и в тебе проявился зуд истребления, то первым сносить надо было бы памятник Готфриду Бульонскому, а потом уже — Леопольду Брюссельскому.

— Ну, Леня, не ожидала я, что ты такой «кровожадный», — сказала Вера, и ее лицо цвета швейцарского шоколада осветилось улыбкой.

— Да, Вера, по большому счету Леопольд II, образно выражаясь, — это порождение Готфрида. А точнее — идеологии крестоносцев, провозглашенной папой римским Урбаном II 27 ноября 1095 года. В эпоху Великих географических открытий она просто переродилась в патернализм и колониализм.

Дорога забирала на юго-запад. Бельгия провожала нас дождем. Капли бились в лобовое стекло, а мокрый асфальт авеню Луизы матово светился впереди. Мы с Верой молча смотрели на дорогу, думая каждый о своем.

Границу между Бельгией и Францией мы пересекли незаметно — лишь мелькнул синий европейский щит с двенадцатью звездами. Страна Гальского петуха встретила нас плотным туманом и все тем же моросящим дождем, который, впрочем, у самой границы начал стихать.

«В годы Первой мировой войны где-то здесь шли ожесточенные бои», — подумал я, вглядываясь сквозь запотевшее стекло в сырой от дождя пейзаж.

— Так точно, сэр, — откликнулся Брейн. — В битве при Монсе 23–24 августа 1914 года британские экспедиционные силы потеряли убитыми и ранеными около полутора тысяч человек. Немцам эта победа обошлась еще дороже, почти в пять тысяч убитыми и ранеными, сэр. После чего командующий британским корпусом Френч отдал приказ отступать и занять оборонительные позиции вдоль дороги Валансьен – Мобёж.

— А сто лет спустя, в феврале 2014 года, Россия аннексировала украинский полуостров Крым, — напомнил мой однояйцевый брат Лео. — И это стало началом российской агрессии против суверенного государства Украина...

— Кстати, еще кое-что о числе 14: в марте 1814 года был низложен император Франции Наполеон Бонапарт, — заметил Брейн, подчеркивая магическое значение этого числа.

— Черт возьми, я не верю, что русские посмеют напасть! — мысленно оборвал я его.

— А наши папа и мама уверены: не сегодня-завтра Москва нападет на Украину! — продолжил настаивать брат мой Лео. — По данным пресс-секретаря Госдепартамента США Джона Кирби, уже сейчас группировка российских войск у границ Украины составляет 120 тысяч человек...

— Леня, давай где-нибудь остановимся. Без чашки горячего чая и чего-нибудь более существенного я, живая, до Парижа не доеду, — сказала Вера слабым голосом.

Я кивнул и свернул со скоростного шоссе в сторону старинного города Валансьен — того самого, который так часто упоминался в военных сводках 1914 года.

Стараясь не привлекать внимания редких прохожих, я осторожно лавировал по узким улочкам, пока не увидел массивные деревянные ворота отеля «Auberge du Bon Fermier» и не затормозил.

Мы вошли внутрь. Нас встретил густой, сводящий с ума аромат запеченного мяса, свежего хлеба и дровяного дыма — в глубине зала, в огромном камине, уютно потрескивали поленья. Интерьер с тяжелыми дубовыми балками, коваными подсвечниками и начищенной медной посудой на стенах мгновенно отрезал нас от сырого, суетного и опасного внешнего мира.

Официант в белоснежном фартуке проводил нас к уединенному столику у окна. Вскоре перед нами уже исходила паром корзинка с горячими багетами, круассанами, домашним маслом и паштетом, а следом прибыли две огромные чашки крепкого черного кофе.

— М-м-м, это именно то, что нужно, — Вера с удовольствием сделала первый глоток, и на ее щеках наконец-то появился живой румянец. — Знаешь, Лёня, после холодного Брюсселя кажется, что мы попали в другое измерение.

— Кстати, информация для любопытствующих туристов: в августе 1680 года здесь останавливался Людовик XIV, и отель назывался тогда «А ла Виль де Дуэ» (À la Ville de Douai), — заметил Брейн.

Я отломил хрустящую корочку багета, глядя, как за окном капли дождя стекают по стеклу. Тихий уют французской провинции убаюкивал, но я понимал, что этот перерыв — лишь короткая передышка. Впереди нас ждал Париж, который никогда не бывал спокойным...

Делая небольшие глотки кофе, Вера, не отрываясь, смотрела в окно, за которым по-прежнему шел дождь.

— О чем ты задумалась, Вера? — участливо спросил я.

— Лёня, я постоянно вижу перед собой лица тех конголезцев из провинции Колвези, которые каждый день вынуждены спускаться в кобальтовую шахту, чтобы получить за двенадцатичасовой труд гроши, около трех долларов, — сказала Вера. — Когда я представляю себе изможденные лица женщин и детей, которые работают в этих шахтах наравне с мужчинами, мне хочется взорвать этот лживый мир, чье благополучие...

В ее карих глазах проступили слезы и застряли в черных густых ресницах. Она держалась, чтобы не разрыдаться в голос и не привлечь к себе внимания.

Я протянул руку через стол и мягко накрыл ее ладонь своими пальцами, чувствуя, как этот разговор стирает уютную атмосферу старого французского трактира.

— Да, Вера, в этом и кроется главный цинизм этого мира, — тихо сказал я, глядя, как струи дождя текут по оконному стеклу, словно слезы обездоленных африканцев. — Меняются века, меняются технологии, но суть остается прежней. Раньше они шли туда с крестами и мечами, прикрываясь спасением душ. Потом Леопольд пришел с карательными отрядами под лозунгом «цивилизаторской миссии». Теперь они приходят в Конго в дорогих деловых костюмах, от имени транснациональных корпораций. Им больше не нужны каучук и слоновая кость — им нужен кобальт для батарей их новеньких электромобилей и современных гаджетов. Однако цена этой мировой «зеленой революции» остается той же: три доллара за адский двенадцатичасовой труд в шахтах Колвези. Те же изможденные женщины и дети, у которых отбирают будущее…

Вера сморгнула слезу, и она покатилась по ее темной щеке, оставив влажный след. Она сделала еще один глоток остывающего кофе, и ее взгляд снова стал твердым, решительным.

— Именно поэтому я здесь, Лёня, — ее голос прозвучал глухо, но отчетливо. — Весь мир в Париже должен услышать правду.

Я молча подозвал официанта, расплатился за завтрак, и мы вышли на улицу. Дождь почти прекратился, уступая место сырому туману. «Кадиллак» ждал нас у ворот, мокрый и величественный. Мы сели в салон, я завел двигатель, и машина плавно выехала с брусчатки Валансьена обратно на магистраль. Я перевел селектор автомата в положение «Drive», и автомобиль мягко покатил на юг, в сторону департамента Сомма. До Парижа оставались чуть больше двухсот километров — около двух часов пути.

На дворе стоял конец июля 2021 года. Безумное, перевернутое наизнанку время. Мир, еще вчера казавшийся незыблемым и открытым, сжался до размеров санитарных зон, QR-кодов и бесконечных сводок о новых штаммах. Франция за окном выглядела оглушенной и замершей. За обветшалыми, вековыми каменными стенами придорожных ферм прятались от ковида напуганные люди, запертые в своих домах правилами очередного комендантского часа или страхом перед невидимой заразой. Жизнь в провинции словно встала на паузу, затаилась, оставив дороги пустыми.

Автомобиль шел уверенно, разрезая тяжелый, сырой воздух. Дворники ритмично, с легким скрежетом смахивали со стекла водяную пыль. За окном тянулся однообразный, хмурый ландшафт: бесконечные, раскисшие от непрекращающихся дождей свекольные поля сменялись глухими перелесками.

Время от времени из тумана, словно призраки ушедших эпох, выплывали темные, угловатые силуэты старинных замков. Окруженные потемневшими от влаги вековыми дубами, эти шато казались заброшенными, хмуро взирая на пролетающий мимо американский лимузин своими узкими окнами-бойницами.

Я покосился на Веру. Она сидела, откинувшись на кожаное сиденье, и безучастно провожала глазами мелькающие за окном силуэты. Думала ли она о кобальтовых шахтах Колвези, где у людей не было роскоши спрятаться на карантин, потому что голод наступал быстрее вируса? Или о Париже, который ждал нас впереди со всеми своими протестами, ковидными ограничениями и политическими интригами?

В салоне «Кадиллака» царила обманчивая безопасность — автономный мир на четырех колесах, летящий сквозь больную Европу, с тревогой ждущую своего неопределенного будущего. Я покрепче перехватил руль.

Вдруг Вера словно очнулась: посмотрела с юношеским вызовом мне в лицо, открыла сумочку, достала пакетик с каким-то африканским зельем, папиросную бумагу и свернула самокрутку. Затем привычным движением вставила сигарету между губ и чиркнула зажигалкой. Раскурив ее, она глубоко затянулась, задержала дым секунд на тридцать в легких и выпустила его колечками в салон.

Дым от африканской травы Веры — густой, пряный, с тяжелым сладковатым ароматом сухой саванны и жженой коры — медленно заполнял салон, смешиваясь с запахом дорогой кожи. Но испугался я не зелья. На заднем сиденье, где еще минуту назад лежали лишь наши дорожные сумки, теперь отчетливо угадывался силуэт. Дед Степан сидел неподвижно. Его призрачная фигура в старой, выцветшей армейской гимнастерке была как всегда полупрозрачным маревом — ни костей, ни внутренних органов, один дух, державшийся с помощью слабого силового электрического поля. В его немигающих глазах отражались габаритные огни редких попутных машин. Он не шевелил губами, но его глуховатый, прокуренный голос прозвучал прямо у меня в голове:

— Это зелье покрепче нашей армейской махорки!

— Да, это не Marlboro и даже не Gauloises, — тут же отозвался Брейн. Его неслышный голос, казалось, транслировался прямо через динамики аудиосистемы автомобиля, заглушая тихий шелест кондиционера. — Сложный букет. В основе — высушенные листья священного кустарника из бассейна реки Конго. Местные шаманы используют его для расширения сознания и вызова духов предков перед важной битвой. Похоже, Вера готовится к войне в Париже.

Я бросил быстрый взгляд на Веру. Она сидела абсолютно спокойно. Ее зрачки были расширены, а на губах блуждала загадочная, едва заметная улыбка. Было очевидно, что ни деда Степана, ни метафизическое присутствие Брейна она не замечает — для нее это был просто способ заглушить боль Колвези и запредельную усталость. Или, наоборот, ее африканское зелье как раз пробило брешь в пространстве, впустив в наш «Кадиллак» этих непрошеных попутчиков из моего прошлого и настоящего.

— Лёня, ты чего притих? Давай поменяемся местами, — тихо сказала Вера.

Машина плавно замерла на обочине. Вера вышла, обошла «Кадиллак» спереди и подошла к левой водительской двери. Я послушно передвинулся на ее пассажирское сиденье, а она устроилась за рулем.

Перед глазами по-прежнему плыли неоновые дорожные указатели: «Paris — 20 km». Нам оставались считаные минуты до въезда в город, который давно стал мечтой идиотов. Я посмотрел на часы. На панели бесстрастно горели цифры: 9:00. Но я точно помнил, как перевел селектор передач у Тронной площади ровно в 8:00! Триста с лишним километров от Брюсселя до Парижа — сквозь ливень, туман, загородные трассы и брусчатку Валансьена — мы преодолели всего за один час. На такой скорости наш тяжеленный американский лимузин должен был не ехать, а лететь низко над землей, разрывая звуковой барьер, чего, конечно же, не было.

Теперь все встало на свои места. Дождь, хмурые замки, призрачные фермеры и внезапное появление деда Степана на заднем сиденье — все это было лишь побочным эффектом сжавшегося, перевернутого мира.

Я посмотрел на Веру. Она продолжала держать самокрутку своими тонкими пальцами, и колечки пряного дыма лениво таяли под потолком салона.

Она опять сделала это. Вера-Вирджиния снова применила свою пугающую и восхитительную способность сокращать время и распоряжаться пространством, как опытная домохозяйка ковровой дорожкой — то сворачивая его в плотный рулон, то легким взмахом руки возвращая в прежнее состояние. Для нее физические законы старой Европы были не тверже глины в руках мастера.

— Время — это всего лишь условность, которую придумали белые люди, чтобы успевать на свои поезда, Лёня, — не оборачиваясь, тихо произнесла она, словно прочитав мои мысли, и ее шоколадное лицо снова тронула загадочная улыбка. — Когда Африка плачет, Парижу приходится подождать.

 

 

                       И встретить восход солнца

 

                                       Рассказ       

    Фред Грак – мужчина с едва заметной изморозью седины на висках, пронзительно голубыми глазами и глубокими саркастическими складками в уголках рта, − сидел, ссутулившись, за компьютером и пальцы его рук задумчиво пробегали по клавиатуре. Он заканчивал очередную статью о проблемах рыболовства в лиманах и озерах юго-западного Причерноморья. Осталось дописать последний абзац, и он подыскивал слова, чтоб концовка получилась как всегда выразительной и запоминающейся. Не успел он завершить фразу и поставить точку, как в редакционный кабинет, сверкая наголо выбритой головой, ввалился его старый приятель Макс.

– Ну что, трудоголик, работаешь? – спросил он Грака, выражая тем самым нескрываемое презрение к его поденному труду. Как всегда, в руках у Максе была вместительная дорожная сумка. В ней он обычно носит редкие книги, набор старинных открыток, газеты, хлеб, шмат сала, там неожиданно может оказаться и банка кизилового варенья собственного приготовления, которую он прихватил из дому кому-то в подарок, да мало ли еще чего. Поставив сумку на пол, Макс присел на соседний стул.

 – Вчера у меня выдался удачный день, – продолжил он серьезно, словно отчитывался перед Фредом. – Когда я утром шел к трамвайной остановке, в траве у тротуара увидел какую-то бумаженцию, она так и притягивала меня к себе. Я подошел ближе, присмотрелся – и точно, это оказалась банкнота в сто баксов. Так что, заканчивай свою писанину, идем, угощу тебя выпивкой и закуской, – сказал он тоном, свойственным людям точно знающим, чего они хотят. И начал, не спеша, собирать свои пожитки.

В этих словах Макса отражалась одна из характерных его черт – непревзойденного собирателя. Куда бы он ни шел, где бы ни бывал, даже за границей, ему всегда сопутствовали находки – от золотых украшений, мобильных телефонов, других предметов обихода до денежных знаков. Фред неоднократно и сам был свидетелем удачливости друга. Казалось, все мало-мальски значимое, попадавшееся на их пути, само тянется к его рукам. Одним словом, вещи любят Макса.

Несколько лет назад на паруснике «Эней» – копии казацкой «чайки», построенной местными энтузиастами, – Макс ходил в Грецию. По приходу судна в порт Пирей у команды практически не осталось валюты. Улыбавшаяся современным аргонавтам перспектива осмотреть достопримечательности древней Эллады растаяла как вчерашняя дымка над Эгейским морем. Настроение у всех было ниже ватерлинии. Только Макс не раскис и не потерял способности соображать и действовать.

– Взял я свою сумку и пошел бродить по причалам порта и его окрестностям, – делился воспоминаниями Макс, – Там найду драхму, там – две. К вечеру мне удалось насобирать добрую пригоршню монет. Этого оказалось достаточно, чтобы на следующий день съездить в Афины, посмотреть Акрополь с его знаменитым Парфеноном…

Это свойство, проявившееся еще в юности, перевернуло его судьбу. Из коллекционера-любителя он превратился в профессионала, собирателя древностей. За несколько десятков лет целенаправленных поисков и случайно-неслучайных находок он стал обладателем обширного собрания украинистики. то есть литературы по истории и культуре, предметов искусства и быта, других раритетов, имеющих исключительно национальную принадлежность. Редкие печатные издания, которые днем с огнем не найдешь в научных библиотеках, можно, наверняка, раскопать в книжных завалах Макса.

Покинув редакцию газеты, Фред и Макс направились вниз по улице Канатной. Со стороны эта парочка выглядела весьма колоритно. Высокий Макс, прокладывавший дорогу, слегка наклонив голову вперед и вниз, как будто преодолевая сопротивление воздуха, и, рядом, небольшого роста Фред, идущий, держа голову и спину прямо, не смотря под ноги.

Пройдя несколько кварталов, друзья спустились в погребок с символичным названием «Марина». Сделав заказ, они сели за стол в дальнем углу зала, подальше от посторонних глаз. Пили слегка прокисшее каберне, с аппетитом закусывали копченой мойвой с ржаным хлебом.

Макс не спеша брал рыбину, снимал с нее серебристую шкурку, отделял мякоть от хребта и аккуратно клал кусок в рот, открывая его пошире, чтобы жир не попадал на усы и бороду, и смачно чмокал губами. После третьего стакана на столе появилось сало, Макс достал его из своей бездонной сумки-самобранки.

– Не стесняйся, ешь, – приглашал он Грака. – Сало я сам солил. – Подчеркивая тем самым, какой он справный мужик…

Макс, или попросту Максим Тарасюк, был родом из Холмска, отошедшего после Второй мировой войны к Польше. Оттуда его семью с еще около полумиллионом украинцев переселили в глубинные области страны. На горизонте Одессы он появился в начале 60-х годов прошлого века, став студентом водного института. Здесь, в Одессе, он познакомился с девушкой со странным для наших широт именем Джема, ставшей вскоре его женой.

 – Я думал, женюсь на эстонке, а женился на еврейке, – говорит, улыбаясь, Макс.

Их дети уже взрослые люди. Сын обосновался в Израиле, а дочь мотается между Германией, где живет ее муж, и Украиной. За глаза Макса называют «Жидовствующий Тарасюк», он же и в ус не дует, зная много такого об отношениях евреев и украинцев, чего и не снилось его недоброжелателям. Например, о том, в каком веке иудеи появились на территории Северного Причерноморья, какое положение они занимали в  Киевской Руси и Московии. Или об их роль в судьбе Устима Камалюка, этого украинского Робин Гуда, или о том, что еврейская община Одессы в годы жестокой царской реакции одна из первых внесла свою лепту в создание народной украинской школы имени Тараса Шевченко…

 – Каждый смотрит на мир со своего курятника. А между тем у евреев и украинцев в чем-то схожие судьбы. говорит он, когда речь заходит на эту щекотливую тему. –

 –Ты хочешь сказать, что они, как и мы разбрелись по всему миру? – спросил Фред.

   – И то, что они, как и мы, очень долго шли к своей государственности, отвоевав ее с оружием в руках, – подчеркнул Макс.

Так, за разговорами, они проводили время. Вспоминали друзей, говорили о недавней выставке живописи Николая Прокопенко в Музее западного и восточного искусства, о неутихающих скандалах в местном союзе писателей.

– Эта структура была создана не без участия Сталина, чтобы держать литераторов в «черном теле», – сказал Фред. – Ее существование в наше время мне кажется просто нелогичным.

– Вероятно, ты прав, – продолжил Макс. – Но она будет существовать до тех пор, пока с арены не сойдет последний писатель, воспитанный той системой.

– Да, говорят, на закате и старые пеньки отбрасывают большую тень, – согласился Фред.

Между тем погребок, в котором они сидели, наполнялся посетителями. В нем стало шумно и душно, от сигаретного дыма першило в горле. Но больше всего друзей донимали любители «караоке», исполнявшие знакомые песни громкими и противными голосами, безбожно перевирая мелодии.

– Все, я не могу больше слушать это завывание, – занервничал Макс, вытирая руки салфеткой. – Пойдем, проветримся. 

На побережье, куда они вышли, покинув погребок, ощущался терпкий едва уловимый йодистый запах. Море в закатных лучах отливало красной ртутью. Не удивительно, что эти заповедные уголки на взморье первыми подверглись нашествию современных нуворишей, застроивших участки коттеджами, поражающими своей роскошью.

   – Как быстро частный капитал изменил окружающую среду. Жаль только, что с его приходом из этих мест улетучился аромат старины и романтики. – сказал Фред.

– Истории повторяется! – сказал с сожалением Макс…

Мимо них по склону поднимались загоревшие отдыхающие, с подозрением посматривая на двух уже немолодых мужчин, устроившихся в траве на склоне.

– Что мы с тобой тут сидим как два босяка с «Привоза»? – неожиданно вырвалось у Макса. – Поехали, продолжим вечер у меня на даче.

– Если только завтра пойдем встречать восход солнца, – откликнулся Фред. Потому что еще с юности полюбил таинство зарождения нового дня, а с ним и новых надежд.

– Будэ тоби и схид, будэ тоби и захид, – отшутился Макс.

Минут через сорок они вышли из трамвая на 13-ой станции Большого Фонтана. Здесь была небольшая дача Макса, в которой он жил круглогодично, только изредка наведываясь в городскую квартиру. Друзья расположились за столом в окружении фруктовых деревьев – яблонь, груш, абрикос, айвы. Росший у ограды куст роскошного кизила, привлекал к себе внимание темной густой зеленью листьев и пунцовыми как капельки венозной крови плодами. Откуда-то с высоты, переплетясь с ветвями старой груши, свисала над столом и покачивалась как змея экзотическая лиана, привезенная Максом с Крыма и прижившаяся на Большом Фонтане. Лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь густую листву, падали яркими пятнами на красную жестяную кровлю соседнего строения.

Макс, в который раз уже говорил о незадавшейся судьбе собранной им уникальной коллекции. Рассказывал, как он обращался к чиновникам с просьбой о выделении помещения под нее, чтобы в дальнейшем на ее основе обустроить музей украинистики, но не встречал у них никакого понимания.

– Боюсь, когда меня не станет, все мои труды пойдут прахом, то, чем я занимаюсь, не интересует ни моих детей, ни внуков, – закончил он с печалью в голосе.

– Ты не к тем и не туда обращаешься за помощью, Понимание и поддержку можно получить только у тех, кто ценит не только свое культурное наследие, но других. – ответил на сетования друга Фред.

– Кого ты имеешь в виду? – скосил на Фреда свои хитрые татарские глаза Макс.

– А хотя бы евреев! – сказал Фред. – В Одессе они учредили центр еврейской культуры, музей современного искусства, поддерживают талантливую молодежь, не ровен час и тебе помогут.

– Ну, ты и даешь, Федор! – удивился Макс, обратившись к нему настоящим именем.

– А почему бы и нет?! Ты же сам сказал, что у евреев и украинцев схожие судьбы. Эти два народа самой историей призваны доказать свою избранность и помогать друг другу, – продолжил уверенно Грак.

 – За это и выпьем, – только и смог сказать в ответ Макс.

И друзья чокнулись чайными чашками с ароматной настойкой, приготовленной собственноручно Максом.

 Неожиданно скрипнула калитка. Из-за угла дома показалась молодая симпатичная женщина с темноволосым мальчиком лет шести.

– Пришла моя дочь Юля с сыном, – сказал Макс, и пошел им навстречу. 

Не подходя к столу, Юля поздоровалась с Фредом. И все втроем вошли в дом, а минут через двадцать вышли. Макс провел гостей до калитки и вернулся. Но не один, а вместе с мальчиком.

– Знакомьтесь, – сказал он, – это мой внук Владимир. А это – дядя Фред.

– Володя, – сказал мальчик, протянув Фреду узкую детскую ладошку.

– Фред, – ответил Фред на рукопожатие малыша. – Старый друг твоего деда. 

Володя, как и большинство еврейских мальчиков, оказался не по летам серьезным и развитым ребенком. Он обстоятельно расспросил Фреда, где он работает, чем занимается, какая у него семья. И, вероятно, решив, что имеет дело с вполне серьезным и надежным человеком, «забил» в свой мобильник его телефонный номер.

– Володя, – обратился к нему Фред, – на рассвете мы собираемся пойти встречать восход солнца. Ты пойдешь с нами?

– Непременно, – ответил, не задумываясь, мальчик. Но вопросительно посмотрел на деда.

– Пойдет, обязательно пойдет. А сейчас – спать. – сказал тот.

Макс и Володя вошли в дом, после чего в комнате погас свет. А Фред Грак остался в саду, наслаждаясь теплой летней ночью. А затем он забрался в неудобный гамак, и, укрывшись тонким покрывалом, неожиданно быстро уснул, опьяненный легким бризом, дующим с моря. Проснулся он чьего-то прикосновения. Это был Макс, протирающий сонные глаза.

– Если хочешь поспеть к восходу, собирайся, или продолжай дрыхнуть, а мы пойдем без тебя. – сказал он.

 – Зачем тогда было огород городить, – недовольно проворчал Фред, и как на пружинах выскочил из гамака.

 К своему немалому удивлению, увидел стоящего рядом Владимира. Глаза мальчика горели решимостью. Он с нетерпением ждал, когда взрослые, наконец, соберутся в путь.

Не позавтракав, направились к высокому берегу, откуда открывалась морская панорама. Где-то там, далеко на востоке, сейчас возникнет явление, равного которому нет на планете Земля – восход Светила!

Впереди взрослых по узкому тихому дачному переулку, то убыстряя, то замедляя шаг, в предощущении встречи с чем-то большим и неизведанным, шел Володя, придерживая на груди театральный бинокль.

Когда они втроем вышли на взморье, послышалось чье-то едва слышимое пение. С каждым шагам оно становилось все громче и внятнее. Это, не обращая внимания на взрослых, пел маленький Володя:

Сонце сходить і заходить, як в раю,

Я цілую не чужую, а свою –

Житню, калинову, стиглу веселкову

Землю українську золоту,

Землю українську золоту…

 

 

 

 

Chapter Fifteen ?

 

 

 

Our activism quickly transformed the African Women's Congress from an ambitious startup into a dangerous player. International foundations were the first to sound the alarm; they saw our voluntary repatriation programs as a competitor siphoning off grants.

Clergymen then took up arms. An influential Pentecostal pastor, Reverend Kesey, saw his flock dwindle and declared full-blown war on Vera. He publicly accused her of secretly promoting a voodoo cult—one that was allegedly officially banned in the EU.

But Vera refused to compromise. Instead, she attacked the major geopolitical predators, harshly criticizing China for draining the continent's resources and openly condemning Russia for fueling military conflicts in the Sahel and Mali. We were making far too many enemies.

One day, we decided to take a short break and headed to the famous Dutch Afsluitdijk dam. It was a beautiful Saturday. A steady, iodine-infused wind blew in from the North Sea, and cumulus clouds floated like caravels across the pale blue sky. The landscape practically begged for a canvas, and once again I regretted not becoming an artist.

Leaving Amsterdam through the IJ-tunnel, we found ourselves in a touristy, almost fairytale Netherlands. The pavement on the A7 highway was flawless. Familiar windmills, the neat, toy-like houses of local farmers, and green meadows dotted with grazing cows flashed past on either side of the road. We popped into Zaanstad to buy some real Dutch cheese—the famous Catharina Hoeve cheese farm is located right next to the town, where tourists can watch the cheesemaking process for free. And then we continued on.

Vera was at the wheel today. She drove our Cadillac with the ease and grace of the famous French racing driver Michèle Mouton, overtaking heavy Volvo, Scania, MAN, and Mercedes-Benz trucks on the curves. I remembered how some hapless race director—probably a misogynist and a fool—saw Michèle in her brand-new Antonelli overalls and declared, "The only helmet a woman should wear is a salon hair dryer."

"Well, yes, of course, you're lying, Lyonya, as always, just to sound clever," my Brain immediately signaled sarcastically. He had no mouth, but he synchronized directly with the AI reality generator through his quantum channels. "Toto Roche blurted out that nonsense back in 1958, addressing Maria Teresa de Filippis. And 'Antonelli' is actually the gear of a young Italian F1 driver you looked up online! But go ahead; keep making things up—Vera likes the mess inside your head..."

But what the hell does it matter? The main thing is that Michèle went on to win four World Rally Championship rounds with the Audi team, finished as runner-up for the 1982 season, and in 1985 won the grueling Pikes Peak Hill Climb, among many other victories...When you love a woman, you see only the best in her and embrace her entirely with your heart—her face, her body, her scent—as absolute perfection.

Knowing that I can't stand it when a woman smells like a perfume hell, Vera used exclusively natural cleansers: strawberry or mint soaps, alongside gels and creams made solely from herbs and royal jelly. They don't emit the foul odor produced in chemical labs at the same factories that synthesize isoprene and sarin. Moreover, all Vera had to do in the morning was wash her face with clean, cold water, and it would immediately become as youthful as that of a fourteen-year-old nymph.

"Oh, here comes the heavy artillery," Brain buzzed in the back of my mind again, sending a sarcastic impulse into the higher realms. "He brought up Nabokov, lumped rubber isoprene and combat-grade sarin into the same bottle with Chanel... Lyonya, sarin doesn't actually have a smell in its pure form; any military man will tell you that! And as for the fourteen-year-old nymphet—be careful on the curves, or Vera might just yank the Cadillac's steering wheel, and your nymphet will turn into your own nurse in the trauma unit!"

Meanwhile, Vera once again deployed her ability to fold and unfold space like a household rug. Instead of taking just over an hour, we spent only thirty minutes on the road to the famous Dutch Afsluitdijk dam.

The car slowed to a smooth halt. We stepped onto the dam's crest and stood transfixed, captivated by the vast freshwater lake Ijsselmeer. Vera was momentarily speechless upon seeing this grand structure, reclaimed from the stormy, salty bay.

She recalled a recent dinner with Lucas van Janson, the captain and innkeeper of an Amsterdam schooner-hotel, and their conversation about the courageous people who had been at war with the ocean for centuries. Having now seen the scale of it with her own eyes, she felt an even deeper respect for the Dutch.

"You know, Vera, around the same time they were building this dam, in my former homeland, the Soviet Union, they were undertaking a massive construction project—the White Sea-Baltic Canal," I said, peering into the bluish distance. "And that two-hundred-twenty-seven-kilometer route was built in just one year and nine months, if the official figures are to be believed..."

“Impressive,” she said, surprised by the pace of the construction.

“Yes, but to be fair, out of the canal’s entire length, only forty-eight kilometers were man-made. The rest consisted of natural lakes and rivers.”

 “But still, it’s a monumental project, and the timeframe seems incredible.”

“Especially when you consider that around a hundred thousand GULAG prisoners built it," I added.

“Why prisoners?” Vera asked, her brow furrowing.

“Because political prisoners were the cheapest slave labor in the USSR.”

“Okay, I’m tired of this talk,” Vera said, her irritation clearly growing. “After all, we came here to relax, not to debate politics. Besides, I want to take a boat ride on this lake.”

Silently, dissatisfied with each other, we went into Makkum—an ancient Frisian town on the shores of the artificial IJsselmeer lake, a mecca for European windsurfers. As said to us by Captain Janson, the local marina offered excellent boat rentals for a boat trip.

A small motor-sailor, as it turned out, already seemed to be waiting for us at the dock. Having paid a hundred euros through Boataround, Vera-Virginia and I set sail. The lake was completely calm, the water surface seemed motionless, and we were in no hurry to start the engine—our vessel drifted lazily, barely rocking on the smooth water.

"Let's go," said my dear Captain Mason, heading to the bow of our "soapbox"—as yachtsmen ironically call the typical plastic pleasure boats. Hidden below deck was a compact cabin compartment, perfect for hiding from prying eyes. We happily took advantage of this opportunity, planning to make love.

Before I'd even had a chance to kiss her, the air shook with a sharp, unnatural bang. The sound came from the stern: our Yamaha outboard motor had instantly turned into a heap of smoking, twisted scrap metal. But that was only the beginning. At the same moment, the steel rigging snapped with a loud crack—the cables holding the mast in place seemed to have been severed by a direct blow. The heavy mast, along with its unfurled sail, crashed to the deck, nearly crushing us to pieces. Instinctively, I grabbed Vera and pinned her beneath me, shielding her with my body.  

Fortunately, the durable plastic of the wheelhouse withstood the impact of the rigging, and we escaped with only minor bruises and a fright. The vessel completely lost power and began to slowly sink by the stern. However, those were not dozing on the shore either. An orange boat from the Royal Netherlands Life Saving Society was already speeding toward us from the Makkum marina.

A small, maneuverable vessel with the large KNRM sign drew close to our crippled vessel. The sullen Dutch sailors helped Vera and me aboard the rescue boat, anxiously examining the telltale thermal damage to the snapped shrouds. They clearly understood: normal engines don't explode like that.

A pale-faced representative of the charter company was already meeting us at the dock. He apologized profusely, offered huge financial compensation, and arranged an immediate transfer to the hotel, not yet knowing what lay behind this "accident."

"No journalists, no police. Let's get out of here, quickly!" I heard Vera's hoarse voice.

We passed the bewildered officials, leaving the crowd of curious onlookers gathered on the pier perplexed.

Only once we were inside our Cadillac did we begin to come to our senses. Vera leaned back in the seat, closing her eyes, her shoulders still trembling slightly.

I turned on the climate control, but at that moment a sharp, icy wind blew in from the North Sea through the half-open window. It brought with it a clear, painfully sobering realization: this wasn't a coincidence or a breakdown of the old Yamaha. This was a warning. A real, brutal warning.

Instinctively glancing in the rearview mirror, I smiled crookedly. In the backseat of the Cadillac, in the dim light, sat the ghost of my grandfather Stepan.   He looked at me with his eternally narrowed eyes, filled with a stern, trench-like wisdom. The ghost grandfather didn't move his lips, but I clearly heard what he wanted to say: "Yes, grandson... Someone up there must have been angry with you. It seems you were too vocal in your criticism of the Chinese and Russians, who are now meddling in the affairs of your Africa..."

I closed my eyes and shook my head, and the reflection in the mirror vanished. Only the empty leather seats remained. No, I was not convinced that the intelligence services of specific countries were behind this explosion—it's impossible to prove such a thing to an ordinary person. But in the world of high politics, billions and influence over an entire continent are at stake. The life of one of the founders of the Congress of African Women was worth no more than the rent of that motor-sailing boat. You never know.

Vera started the powerful engine, put it in gear, stepped on the gas. And we propelled ourselves away from Makkum. The Cadillac devoured kilometer after kilometer. And soon we returned to Amsterdam, to our cozy, hospitable ark.

 There, we packed up our things, which we didn't have much of, and said goodbye to Captain Lucas van Janson.

"Don't think ill of me!" the old sea dog said, seeing us off. And a gleam of elfin light appeared in his eyes. Vera approached him, hugged him, and kissed him on the cheek

"Well, Captain Vera, in Amsterdam we've planted a seed of doubt in the souls of migrants and refugees from Africa. Let them think about it; let them decide for themselves where the cheese tastes better, in their homeland or in the Dutch mousetrap."

"Yes, Lyonya," Vera nervously adjusted the rearview mirror. "To  Brussels?"

“Step on it, Verochka. Great things await us there.”

 

The Cadillac devoured kilometer after kilometer. Summer was melting outside. Tourists squeezed past us at gas stations, dousing themselves in half a bucket of deodorant in the sweltering heat, turning the surrounding air into a hell of perfume, enough to suffocate a regiment of infantry.

Usually, after filling the tank with gas, I gasped and returned to the car to bury my nose in Vera's shoulder—she smelled of clean grass, morning coolness, and mint. A true salvation.

The Cadillac rocked gently on the Brussels cobblestones, alien and all too noticeable among the gray government buildings. Monumental facades floated past the window—frozen grandeur built on blood, tears, and Congo rubber.

Vera gripped the steering wheel tighter, her fingers turning slightly white. Suddenly, the street parted, and the Palace of Justice rose above the city like a gray mountain. Its cyclopean, oppressive scale took her breath away. What perverse, absolute pride had overcome Leopold II to build this courthouse, larger than St. Peter's Basilica in the Vatican?

The Cadillac seemed like an insignificant insect beneath this colossus. The cruelest irony lay in the word "Justice," carved in stone: the palace of justice, erected on the bones of an entire continent, silently justified every atrocity of the crown. These gray, silent walls seemed to scream that here, in the very heart of the empire, a single human life was worth nothing.

I looked at these cyclopean walls and thought how similar all these arbiters of fate were in their hubris. Leopold surely aspired to be the next Caesar or Napoleon, trying to outdo Rome and Paris, lest he lose face compared to the other monarchs of Europe. He aimed for eternity—and ended up in the dirt. Moreover, in the most terrible, sticky mud, mixed with Congolese blood, which cannot be washed off either from his monument or from these granite facades.

The capital of Belgium had no intention of lulling us to sleep, like Amsterdam. It waited. Somewhere ahead, near the Place du Trône, the dull, rhythmic hum of the crowd could already be heard—the beating heart of a city about to tear itself apart from its own past.

After free, sleepy Amsterdam with its secret gardens, we find ourselves in the cold, gray millstones of European bureaucracy, where the colonial past is literally encased in granite and bronze. The Belgian capital only pretended to be sleepy and prosperous. Beneath the glossy façade of European bureaucracy, dangerous undercurrents swirled. The city had become a melting pot, where the most polarized forces collided: grant-eaters and parasites of multiculturalism, promising to save the world immediately after the tranche; fanatics of the new digital faith, hoping for artificial intelligence as a panacea for all ills; and, of course, ghosts of the past. Here, ardent monarchists—adorers of King Leopold II, the "builder" who once turned Congo into a bloody personal slave factory—came face to face with Congolese revanchists and supporters of the late Marshal Mobutu, who ate his country to the bone. This cocktail was generously seasoned on top by left-wing politicians, who diligently cultivated in the local population a collective sense of guilt towards the Third World on the part of the West.

There was a hint of a storm in the air. It would only take one spark—for example, an attempt to demolish the equestrian statue of Congo's executioner, Leopold II—for Brussels to descend into a street war between the authorities and the marginalized. And this explosion threatened more than just the image of the European capital.

Arriving at Brussels' Place du Trône, Vera drove straight up to the pedestal of the monument to the bloody king. She got out of the car and stepped onto the lawn, parched by the summer heat but still springy.

Speakers were already standing there, addressing the assembled crowd. Each received their share of applause from a populace determined to tear down and obliterate a monument that shamed not just one nation, but all of Western civilization. The crowd shifted impatiently, clutching picks and crowbars, their fists clenched. They awaited the signal to unleash their energy on the destruction of sculptor Thomas Vinçotte's creation.

The last speaker was a leftist Maoist politician, unleashing all his revolutionary fervor on the bronze head of King Leopold, his hand raised to initiate the righteous vandalism.

At that exact moment, Vera stepped forward swiftly, like the heroine from Eugène Delacroix's painting Liberty Leading the People. Her eyes exuded a soft power; the left strap of her dress slipped down her shoulder, revealing a rounded breast of a rich, dark eggplant hue, while her right hand was raised upward, palm open.

Stopping the crowd in their tracks with a classic gesture, she demanded their attention, her voice calm but firm: "Madmen, what has clouded your minds? Who drove you to this futile act—to destroy a worthless monument to a worthless ruler! It's not just the Congo; all of Africa demands revenge, from Cape Ben Sika in the north to Cape Agulhas in the south. And this revenge must be expressed not in the destruction of metal idols or symbols of inordinate pride, but in demands for reparations and indemnities for all the years of colonial oppression!"

Her words hit the mark. Realizing the futility of their half-baked vandalism, several men—both young and old—threw down their tools and began to disperse.

Suddenly, a group of weed-addled thugs in torn jeans, leather vests, and heavy chains separated from the crowd and advanced on Vera. One of the leaders, swinging a chain over his head,

“Belgian whore, don't you dare interfere with justice!"

"Attention, Lenya! Quantum radar is detecting an act of vandalism!" my Brain screamed shrilly. "Leopold was certainly a despot in the Congo, but if they tear down this historical monument, Belgium will lose some of its charm. Save the monument, you misfits!"

I didn't waste a second. Jumping out of the Cadillac with a heavy adjustable wrench at the ready, I launched into a tirade, mixing choice curses, broken French, and Frisian, instantly paralyzing the crowd.

While they were trying to figure out who this madman was and why he was defending their late king in an incomprehensible dialect, Vera got behind the wheel and abruptly turned the Cadillac, causing the tires to squeal deafeningly. The element of surprise worked perfectly: the activists scattered in terror, convinced that a Russian intervention had begun. Leopold remained standing on his pedestal, looking down at us with mild surprise.

 

 

 

 

Chapter 15 ++++(++)

 

 

 

 

Our activism quickly transformed the Congress of African Women from an ambitious startup into a dangerous player. International foundations were the first to sound the alarm; they saw our voluntary repatriation programs as competitors siphoning off grants.

Then the clergy took up arms. An influential Pentecostal pastor, Reverend Kesey, seeing his flock dwindle, declared full-scale war on Vera. He publicly accused her of secretly spreading a voodoo cult, which, it was claimed, was officially banned in the EU.

  But Vera refused to compromise. Instead, she attacked the main geopolitical predators, sharply criticizing China for depleting the continent's resources and openly condemning Russia for fueling military conflicts in the Sahel and Mali. And we've made too many enemies.

One day, we decided to take a short break and headed to the famous Dutch dam, Afsluitdijk. It was a beautiful Saturday. A steady, iodine-infused wind blew in from the North Sea, and cumulus clouds floated like caravels across the pale blue sky. The landscape seemed to beg for a canvas, and once again I regretted not becoming an artist.

Having left Amsterdam through the IJ tunnel, we found ourselves in the touristy, almost fairytale-like Hollandia. The road surface on the A7 was impeccable. Familiar windmills, the neat, toy-like houses of local farmers, and green meadows dotted with grazing cows swept past on both sides of the road.

On the way, we stopped in Zaanstad to buy some real Dutch cheese—the famous Katarina Hoewe cheese factory is located right next to the city, where tourists can watch the cheese-making process for free.

And then we continued on our way. Today, Vera was at the wheel. She handled our Cadillac with the ease and grace of the famous French racing driver Michèle Mouton, overtaking heavy trucks from Volvo, Scania, MAN, and Mercedes-Benz on the turns.

I remembered how some poor race director — probably a misogynist and a fool — saw Michelle in her brand new Antonelli overalls and declared: "The only helmet a woman should wear is a salon hairdryer."

"Well, yes, of course you're lying, Lenya, as always, just to seem smart," my Brain immediately remarked sarcastically. It didn't have a mouth, but it synchronized directly with the AI reality generator through its quantum channels. "Toto Roche blurted out that nonsense back in 1958, addressing Maria Teresa de Filippis. And 'Antonelli' is actually the helmet and equipment of a young Italian from modern Formula 1, which you found on the internet!"

But go ahead, keep making things up – Vera likes the mess in your head…”

"But what the hell does it matter? The important thing is that Michelle ended up winning four World Rally Championship rounds with the Audi team, finished second in the 1982 season, and won the grueling Pikes Peak Hill Climb in 1985, among many other victories..." I said, responding to Brain.

When you love a woman, you see only the best in her, and with all your heart you accept her completely—her face, her body, and her scent—as absolute perfection.

Knowing that I can't stand it when a woman smells like a horrible perfume, Vera uses only natural cleansers, strawberry or mint soap, and gels and creams made exclusively from herbs and royal jelly. They don't emit the disgusting odor characteristic of chemical laboratories in the same factories where isoprene and sarin are synthesized. Moreover, all Vera had to do in the morning was wash her face with clean, cold water, and her face instantly became as young as that of a fourteen-year-old nymph.

"Oh, here comes the heavy artillery," my brain buzzed silently again, sending a sarcastic impulse into the higher realms. "You mentioned Nabokov, mixed rubber isoprene, and combat sarin in the same bottle with Chanel... Lenya, sarin in its pure form is actually odorless; any military man will confirm this! And as for the fourteen-year-old nymphet—be careful on the turns; otherwise, Vera might just jerk the steering wheel of the Cadillac, and your nymphet will turn into your very own nurse in the trauma ward!"

Meanwhile, Vera once again demonstrated her ability to fold and unfold space like a rug. Instead of spending a little over an hour, we reached the famous Dutch dam Afsluitdijk in just thirty minutes.

The car came to a smooth stop. We stepped onto the dam's crest and stood transfixed by the endless freshwater lake Ijsselmeer.

Vera was momentarily speechless upon seeing this majestic structure, reclaimed from the stormy, salty bay. She recalled a recent dinner with Lucas van Janson, captain and owner of an Amsterdam schooner-hotel, and their conversation about the courageous people who had battled the ocean for centuries. Now, seeing the scale of this structure with her own eyes, she felt even greater respect for the Dutch.

"You know, Vera, around the same time this dam was being built, in my former homeland, the Soviet Union, a massive construction project was underway—the White Sea-Baltic Canal," I said, gazing into the bluish distance. "And this two-hundred-twenty-seven-kilometer route was built in just one year and nine months, according to official figures..."

Luckily, we escaped with only bruises and a severe fright, but the icy wind blowing off the North Sea made it frighteningly clear: this was no coincidence. It was a warning. However, we didn't linger on the sinking boat waiting for the police. Vera simply squeezed her eyes shut, squeezing space again, and in that instant, we found ourselves inside the dry cabin of our Cadillac.

"Well, at least in Amsterdam we've planted a seed of doubt in the minds of African migrants and refugees," I said, coming to my senses. "Let them think about it; let them decide for themselves where the cheese tastes better: in their homeland or in a Dutch mousetrap."

Vera silently turned the steering wheel, smiling softly at the road that our Cadillac devoured kilometer after kilometer.

Outside, the summer seemed to be melting away. At the gas stations where we stopped, tourists squeezed past us, heavily slathered in deodorant. And the surrounding air turned into that very perfumed hell that could suffocate an entire regiment.

I took a deep breath and quickly returned to the car, burying my nose in Vera's shoulder—she smelled of clean grass, morning coolness, and mint. It was a true salvation.

“Well, Lenya,” Vera adjusted the rearview mirror, and a reflection of the Brussels highway flashed in her tired but determined gaze. “To Brussels?”

 “If we’re going to Brussels, then we’re going to Brussels!” I agreed, realizing that a safe haven wasn’t in the cards for us. Brussels is a space that's electrified to the extreme.

The Congolese knot and the blood-rubber King Leopold II —The most vulnerable and painful point of Belgium, I thought, watching how Vera concentratedly drove our Cadillac.

After free, sleepy Amsterdam with its secret gardens, we find ourselves in the cold, gray millstones of European bureaucracy, where the colonial past is literally encased in granite and bronze. The Belgian capital only pretended to be sleepy and prosperous. Beneath the glossy façade of European bureaucracy, dangerous undercurrents swirled. The city had become a melting pot, where the most polarized forces collided: grant-eaters and parasites of multiculturalism, promising to save the world immediately after the tranche; fanatics of the new digital faith, hoping for artificial intelligence as a panacea for all ills; and, of course, ghosts of the past. Here, ardent monarchists—adorers of King Leopold II, the "builder" who once turned Congo into a bloody personal slave factory—came face to face with Congolese revanchists and supporters of the late Marshal Mobutu, who ate his country to the bone. This cocktail was generously seasoned on top by left-wing politicians, who diligently cultivated in the local population a collective sense of guilt towards the Third World on the part of the West.

There was a hint of a storm in the air. It would only take one spark—for example, an attempt to demolish the equestrian statue of Congo's executioner, Leopold II—for Brussels to descend into a street war between the authorities and the marginalized. And this explosion threatened more than just the image of the European capital. It can strike directly at Vera Mason's life's work. The Congress of African Women's long-standing, titanic project for the controlled return of refugees from Europe to their homeland—a project that was supposed to become the foundation for the revival of the exhausted African continent—was risking. And we could not allow this to happen.

"Forward, Verochka! Great things await us there!" I mentally ordered Vera.

The Cadillac rocked gently on the Brussels cobblestones, alien and all too noticeable among the gray government buildings. Monumental facades floated past the window—frozen grandeur built on blood, tears, and Congo rubber.

Vera gripped the steering wheel tighter, her fingers turning slightly white. Suddenly, the street parted, and the Palace of Justice rose above the city like a gray mountain. Its cyclopean, oppressive scale took her breath away. What perverse, absolute pride had overcome Leopold II to build this courthouse, larger than St. Peter's Basilica in the Vatican?

The Cadillac seemed like an insignificant insect at the foot of this colossus. The cruelest irony lay in the word "Justice," carved in stone: the palace of justice, erected on the bones of an entire continent, silently justified every atrocity of the crown. These gray, silent walls seemed to scream that here, in the very heart of the empire, a human life was worth nothing.

The capital of Belgium had no intention of lulling us to sleep, like Amsterdam. It waited. Somewhere ahead, near the Place du Trône, the dull, rhythmic hum of the crowd could already be heard—the beating heart of a city about to tear itself apart from its own past.

I looked at these cyclopean walls and thought how similar all these arbiters of fate were in their hubris. Leopold surely aspired to be the next Caesar or Napoleon, trying to outdo Rome and Paris, lest he lose face compared to the other monarchs of Europe. He aimed for eternity—and ended up in the dirt. Moreover, in the most terrible, sticky mud, mixed with Congolese blood, which now cannot be washed off any of these granite facades.

The capital of Belgium had no intention of lulling us to sleep, like Amsterdam. It waited. Somewhere ahead, near the Place du Trône, the dull, rhythmic hum of the crowd could already be heard—the beating heart of a city about to tear itself apart from its own past.

Arriving at Brussels' Place du Throne, Vera pulled up right to the monument to the Bloody King. She got out of the car and stepped onto the lawn, reddened by the summer heat but still springy. Speakers were already standing there, addressing the assembled crowd. And each one received their share of recognition from the people determined to destroy, to obliterate, the monument that had brought shame not only to one country but also to all of Western civilization.

People shifted impatiently from foot to foot, clutching picks, crowbars, or simply clenching their fists. They awaited the signal to unleash their energy on the destruction of sculptor Thomas Vicotte's creation.

The last speaker was a leftist Maoist politician, unleashing all his revolutionary fervor on the bronze head of King Leopold, he already his hand raised to initiate the righteous vandalism.

And at that moment, Véra Mayson strode forward, swiftly, like the heroine of Eugène Delacroix's "Liberty Leading the People." Her eyes radiated a soft power, her right hand raised, palm open, the left strap of her dress slipping down her shoulder, revealing a plump, deep purple breast, like an eggplant.

Stopping the crowd from their reckless actions with a classic gesture, she said in a calm but firm voice, demanding attention: "Madmen, who clouded your minds? Who directed your actions toward this futile action—to destroy a worthless monument to a worthless ruler!

It's not just Congo; all of Africa demands vengeance, from Cape Ben Sicca in the north to Cape Agulhas in the south. And this vengeance must be expressed not in the destruction of metal idols or symbols embodying someone's inordinate pride, but in demands for reparations and indemnities for all the years of colonial rule.

Vera, with her electrifying, almost mystical feminine strength and bare breasts, literally hypnotized the furious crowd. Everyone seemed frozen, paralyzed by this sudden appearance—the woman, as if from a revolutionary canvas, breathed in time with their collective anger, but her hand held back the avalanche.

Staying in the car, I held my breath, feeling a chill run down my spine: Vera was going all in.

"Do you want to smash the bronze?" Vera glanced at the men with crowbars, whose faces expressed unwavering determination. "Do you want to erase his name from this pedestal, thinking that along with the metal, the memory of his crimes will disappear? By cutting off the head of this statue, you will only help Belgium forget its shame! You will hide his sins under the rubble!" She took another step forward, and the cold Brussels wind stirred the hem of her dress. There was no fear in her voice—only a searing, sober logic that had a stronger effect on the intoxicated crowd than any tear gas.

"This idol should stand here," Vera said, pointing her finger at the monumental figure of Leopold II. "Drenched in your paint, branded with your contempt, but whole. Let every European bureaucrat, leaving their glass office, stumble upon his face and remember whose blood is the foundation of this well-fed Europe. Don't tear down the monument. Make it their eternal curse.

Suddenly, a group of drug-addled young men in torn jeans, leather vests with metal chains clutched in their hands, separated from the monolithic crowd and walked towards Vera. One of the leaders, waving a chain over his head, shouted, “Congo whore, don’t interfere with our process of retribution!”

"Attention, Lenya! Quantum radar is detecting an act of vandalism!" Brain gave me a shrill signal." Leopold was certainly a despot of the Congo, but if they tear down this historical monument, Belgium will lose some of its charm. Save the monument, you misfits!" 

I didn't waste a second. Leaping out of the Cadillac with a heavy adjustable wrench at the ready, I launched into a tirade, mixing choice curses in broken French and Frisian, that instantly stunned the crowd.

While they were trying to figure out who this madman was and why he was defending their late king in an incomprehensible dialect, Vera got behind the wheel and abruptly turned the Cadillac, causing the tires to squeal deafeningly. The element of surprise worked perfectly: the activists scattered in terror, convinced that a Russian intervention in Belgium had begun. Leopold remained standing on his pedestal, like an idol, not realizing who saved him from being melted down into small coins.

Leaving the astonished Leopold behind, our Cadillac drove onto the Place Royale, where an equestrian statue of Godfrey of Bouillon towered over the square. The legendary leader of the First Crusade stood frozen in bronze, his banner raised high, as if he were still calling Western Christianity to march on Jerusalem.

"Look at him, Lenya," said Vera, slowing down near the cobbled square. "The Defender of the Holy Sepulchre!" I wonder what he would say if his bronze ears could hear the modern streets of Brussels.

They sowed the winds of eternal conflict, fueling a defensive jihad that burned for centuries, and sincerely believed they were creating a world where the white man's sword dictated the terms of existence.

And so, the wheel of history has turned full circle, smoothing out their legacy with quiet, demographic precision.

The descendants of those slaughtered by Godfrey of Bouillon and his fellow crusaders had no need for a crusade of their own. They didn't need trebuchets, heavy armor, or even a drop of spilled blood. They simply packed their bags, boarded budget flights, crossed the Mediterranean, and entered the heart of the kingdom.

Bronze Godfrey stood frozen on his bronze horse, his bronze eyes staring blankly at the noisy, multinational crowd below. He had given his life to the conquest of the East, completely unaware that nine centuries later, that very East would simply walk into his living room, sign a lease, and leave him with nothing but a useless Crusader flag in his bronze hand…

As we drove away from the monument to the chief Belgian-Lorraine crusader, I recalled that not everything in his biography was as bright and heroic as it might seem. According to historical sources, clashes broke out between the Latins and Greeks immediately upon the crusaders' arrival in Byzantium. The Byzantines tried to avoid battle, but the crusaders forced them to defend themselves. As a result, the Lorrainers were defeated. Negotiations between the warring parties yielded no positive result, and the following day, another battle took place between the crusaders and the Byzantines, which again ended in the rout of Godfrey's knights. Only then did the duke agree to accept Byzantine Emperor Alexius's terms, swearing allegiance to him and vowing to hand over all the lands he would conquer. Moreover, upon accepting homage—the blessing of the Byzantine emperor—Godfrey was informally adopted by him.

This doesn't diminish the feats Godfrey accomplished in the Promised Land, but it nevertheless makes one wonder: how would Christ himself have viewed the campaigns carried out in his name?