Fifteen 15 +

Our activism quickly transformed the African Women's Congress from an ambitious startup into a dangerous player. International foundations were the first to sound the alarm; they saw our voluntary repatriation programs as competitors siphoning off grants.

Clergymen then took up arms. An influential Pentecostal pastor, Reverend Kesey, saw his flock dwindle and declared full-blown war on Vera. He publicly accused her of secretly promoting a voodoo cult—one that was allegedly officially banned in the EU.

  But Vera refused to compromise. Instead, she attacked the major geopolitical predators, harshly criticizing China for draining the continent's resources and openly condemning Russia for fueling military conflicts in the Sahel and Mali. We were making far too many enemies.

One day, we decided to take a short break and headed to the famous Dutch Afsluitdijk dam. It was a beautiful Saturday. A steady, iodine-infused wind blew in from the North Sea, and cumulus clouds floated like caravels across the pale blue sky. The landscape practically begged for a canvas, and once again I regretted not becoming an artist.

Leaving Amsterdam through the IJ tunnel, we found ourselves in a touristy, almost fairytale Netherlands. The pavement on the A7 highway was flawless. Familiar windmills, the neat, toy-like houses of local farmers, and green meadows dotted with grazing cows flashed past on either side of the road.

We popped into Zaanstad to buy some real Dutch cheese — the famous Catharina Hoeve cheese farm is located right next to the town, where tourists can watch the cheesemaking process for free. And then we continued.

Vera was at the wheel today. She drove our Cadillac with the ease and grace of the famous French racing driver Michèle Mouton, overtaking heavy Volvo, Scania, MAN, and Mercedes-Benz trucks on the curves. I remembered how some hapless race director—probably a misogynist and a fool—saw Michèle in her brand-new Antonelli overalls and declared, "The only helmet a woman should wear is a salon hair dryer."

"Well, yes, of course, you're lying, Lyonya, as always, just to sound clever," my Brain immediately signaled sarcastically. He had no mouth, but he synchronized directly with the AI reality generator through his quantum channels. "Toto Roche blurted out that nonsense back in 1958, addressing Maria Teresa de Filippis. And 'Antonelli' is actually the helmet and gear of a young Italian from modern Formula 1 that you looked up online! But go ahead, keep making things up — Vera likes the mess inside your head..."

But what the hell does it matter? The main thing is that Michèle went on to win four World Rally Championship rounds with the Audi team, finished as runner-up in the 1982 season, and, in 1985, won the grueling Pikes Peak Hill Climb, among many other victories...

When you love a woman, you see only the best in her and embrace her entirely with your heart—her face, her body, her scent — as absolute perfection. Knowing that I can't stand it when a woman smells like a perfume hell, Vera used exclusively natural cleansers: strawberry or mint soaps, alongside gels and creams made solely from herbs and royal jelly. They don't emit the foul odor produced in chemical labs at the same factories that synthesize isoprene and sarin. Moreover, all Vera had to do in the morning was wash her face with clean, cold water, and it would immediately become as youthful as that of a fourteen-year-old nymph.

"Oh, here comes the heavy artillery," Brain buzzed in the back of my mind again, sending a sarcastic impulse into the higher realms. "He brought up Nabokov, lumped rubber isoprene and combat-grade sarin into the same bottle with Chanel... Lyonya, sarin doesn't actually have a smell in its pure form; any military man will tell you that! And as for the fourteen-year-old nymphet—be careful on the curves, or Vera might just yank the Cadillac's steering wheel, and your nymphet will turn into your own nurse in the trauma unit!"

Meanwhile, Vera once again deployed her ability to fold and unfold space like a household rug. Instead of taking just over an hour, we spent only thirty minutes on the road to the famous Dutch Afsluitdijk dam. 

The car slowed to a smooth halt. We stepped onto the dam's crest and stood transfixed, captivated by the vast freshwater lake Ijsselmeer.

Vera was momentarily speechless upon seeing this grand structure, reclaimed from the stormy, salty bay. She recalled a recent dinner with Lucas van Janson, the captain and innkeeper of an Amsterdam schooner-hotel, and their conversation about the courageous people who had been at war with the ocean for centuries. Having now seen the scale of it with her own eyes, she felt an even deeper respect for the Dutch.

"You know, Vera, around the same time they were building this dam, in my former homeland, the Soviet Union, they were undertaking a massive construction project—the White Sea-Baltic Canal," I said, peering into the bluish distance. "And that two-hundred-twenty-seven-kilometer route was built in just one year and nine months, if the official figures are to be believed..."

“Impressive,” she said, surprised by the pace of the construction.“Yes, but to be fair, out of the canal’s entire length, only forty-eight kilometers were man-made. The rest consisted of natural lakes and rivers.”

“But still, it’s a monumental project, and the timeframe seems incredible.”

“Especially when you consider that it was built by about a hundred thousand Soviet prisoners,” I added.

“And with practically no heavy machinery.”

“Why prisoners?” Vera frowned.

“Because political prisoners were the cheapest slave labor in the USSR.”

“Lenya, you’re talking about sheer savagery!” she said indignantly.

“It is savagery, Vera. Especially when you consider that in less than two years, twelve thousand people perished or died of disease during the construction of the White Sea – Baltic Canal,” I said crisply, citing official statistics. “That’s how cheaply the Bolsheviks paid for their first ‘construction project of the century.’”

“Okay, I’m tired of this talk,” Vera said, her irritation clearly growing.

“After all, we came here to relax, not to debate politics. And you know, I want to take a boat ride on this lake.”

We made the rest of the journey in silence, frustrated with each other. Arriving at the resort town of Makkum, a popular hub for windsurfers, we easily rented a small motor-sailer.

However, before we could even leave the dock, the air shook with a sharp, unnatural bang. Our Yamaha outboard motor instantly turned into a pile of smoking scrap metal. Then, with a loud crack, the rigging snapped, the steering jammed, and the falling mast, tearing the sails to shreds, nearly crushed us.

The boat lost all headway, throwing us hard onto the deck. Instinctively, I managed to grab Vera and shield her with my own body. Luckily, we escaped with only bruises and a good scare, but the icy wind blowing from the North Sea brought a chillingly clear understanding: this was no coincidence. It was a warning.

However, we didn’t linger on the sinking boat to wait for the police. Vera merely squeezed her eyes shut, once again folding space, and in that same instant, we found ourselves inside the dry cabin of our Cadillac.

“Well, at least in Amsterdam we planted a seed of doubt in the minds of the migrants and refugees from Africa,” I said, coming to my senses.

“Let them think about it, let them decide for themselves where the cheese tastes better: in their homeland or in a Dutch mousetrap.”

Vera silently turned the wheel, smiling softly at the road that our Cadillac was now devouring kilometer after kilometer.

Outside, summer was melting. At the gas stations where we stopped, tourists squeezed past us, having doused themselves with half a bucket of deodorant in the heat. The air around them turned into that very perfume cesspool, capable of suffocating an entire regiment. I gasped for air, quickly retreated to the car, and buried my nose in Vera's shoulder—she smelled of clean grass, morning coolness, and mint. It was pure salvation.

“Well, Lyonya,” Vera adjusted the rearview mirror. “To Brussels?”

“Step on it, Verochka. Great things await us there.”

We burst into the Belgian capital just in time. Local eco-activists and anti-colonial protesters had already swarmed the monument to King Leopold II, preparing to topple it from its pedestal amid the jeers of the crowd.

“Attention, Lyonya! Quantum radars are detecting an act of vandalism!” Brain screeched in the back of my mind. “Leopold was certainly a despot in the Congo, but if they tear down this piece of history, Belgium will lose some of its charm. Save the monument, you marginal!”

I didn’t waste a single second. Jumping out of the Cadillac with a heavy adjustable wrench at the ready, I launched into a tirade in a mixture of choice obscenities, broken French, and Frisian that instantly stunned the crowd. While they were trying to process who this madman was and why he was defending their late king in an incomprehensible dialect, Vera whipped the Cadillac around in a dramatic spin, causing the tires to squeal violently. The element of surprise worked perfectly: the activists scattered in terror, convinced that a Russian intervention had begun. Leopold was left standing on his pedestal, looking down at us with mild surprise.

In Paris, everything was repeated, only on a much larger scale. But what struck me most was that I didn’t see a single white or even olive-skinned face among those chanting. It seems Raspail’s prophecy has partly come true, and the vast majority of refugees and migrants from Asia and Africa have indeed moved to Paris. People of all stripes stood in a dense wall along the route our Cadillac was taking, chanting deafeningly: “Mayson! Mayson! Mayson!”
The Eiffel Tower was adorned with a giant banner featuring a girl's portrait and the caption: "Vera Mayson, welcome to Paris!"

"Wow, your connections in high places have excellent taste in outdoor advertising," Brain whistled respectfully in the back of my mind. "Quasimodo would burst into tears of envy. Look at those native Parisians, their mouths are wide open!"

The Parisians were truly stunned. And we, with no letup in the madness, flew at full speed onto the Champs-Élysées. Vera drove our huge, imposing American Cadillac as if it were a nimble go-kart. The French gendarmes on their ridiculous mopeds and the policemen in kepis literally dropped their baguettes and whistles. They tried to wave their traffic wands at us, but Vera only smiled dazzlingly at them through the open window, pressing even harder on the gas.

The heavy executive car carved such wild turns around the Arc de Triomphe that seasoned Parisian taxi drivers crossed themselves on the move. We left behind the bewildered police, the trail of cheap French perfume, and the admiring sighs of tourists. Ahead, in the very south, lay Marseille — a riotous city reeking of sea and crime.

My visit to the city of my dreams left me with a toxic-green souvenir. As we raced through the Bois de Boulogne before leaving Paris, leaving gendarmes and taxi drivers utterly dumbfounded, an unlucky wild pigeon —apparently out of sheer fright — dropped a massive load right onto the lapel of my chic white jacket. Judging by the size of the stain, it wasn’t a pigeon at all, but a whole condor!

On the outskirts, we finally swapped places. As our Cadillac broke free from the congested metropolis and merged into the dense traffic on the Paris-Marseille autoroute, Vera leaned back in her seat and asked: “Leo, where did you learn to drive so well?”

"I don't know," I admitted honestly, without taking my eyes off the road ahead. "I've never even had a license."

And Brain, with all his might resisting Vera's mental charms, droned monotonously in the back of my mind, reworking Chekhov's "Three Sisters": "To Marseille, to Marseille, to Marseille..." — as if on the foggy shores of the Mediterranean Sea, a long-awaited liberation and the end of all our ordeals in old Europe really awaited us.

 Первое, что уловил мой Брейн, был розовый свет, который пробивался сквозь тонкие веки. Я подождал немного, наслаждаясь праздником света, а потом открыл глаза, и увидел розовое утро. В приморских городах утро всегда розовое, особенно в Одессе. И это объясняется географическим расположение города.

 Древние греки, обустраивая на этом месте гавань, учли не только направление и скорость морских течений, но и особенности восхода солнца. Как только его диск появляется над горизонтом, розовые лучи сразу же накатывают волной на город, пронизывая его улицы и площади с востока на запад, и растворяясь в разбитых на холмах  виноградниках...

“Ты уже проснулся?” Прозвучало в свежем воздухе утра.

Я повернул голову на голос и увидел голову Анубиса. И сразу же вспомнил, где я нахожусь, и что произошло прошлой ночью: бегство Дуни Гермес, знакомство с ночным метрдотелем ресторана “Княжа втіха”;  лайнер «Дельфин». И снова закрыл глаза...

і

  

 

Chapter 7

 

 

 

… It was that borderline hour between the end of the night and the beginning of dawn, when the probability of catching a taxi was zero. And I had to walk home. After Dunya’s fantastic demarche, my mood was shitty. And I decided to walk through the park, past the local “Disneyland”. For some reason, it seemed to me that it would be more fun that way. However, the dimly lit, motionless rides of the amusement park resembled the scenery of some absurd performance, bringing on even more melancholy. And I turned into one of the side alleys of the park."

 Suddenly, in the middle of the night, a dog began to bark nearby, and another one joined in. A few minutes later, the polyphonic barking of dogs could be heard from all corners of the city. So friendly and synchronously, the four-legged creatures greeted the moon, hanging in the sky like a platinum medallion, broken from the neck of a Canis of the constellation "Hound Dogs."

The dogs' choral singing had an unexpected effect on me. My soul was relieved of melancholy, and my head became clearer. And with a joyful sinking of the heart, I forgave Dunya those offensive and unfair words that she threw in my face as she got into the taxi.

Finally, the dog's singing died down, dis-solving into the night space. I stopped, listened to the silence and moved on. This unkempt corner of the park where I found myself was decorated with a plaster sculpture of a canoeist with an oar on a pedestal. And on the opposite side of the alley there was a public toilet, an example of park architecture from the 50s and 60s of the last century. A sort of rectangle with walls made of shell rock, but without a roof and with empty openings instead of doors. Inside, it was divided by a blank wall into two equal halves: men's and women. And in each of these halves there were six oval holes made in the reinforced concrete floor, directly above the cesspool.

I was quite drunk, but not so drunk that I was unaware of what was happening. So when, in-stead of the aforementioned latrine of times from the end of Stalin's autocracy and the beginning of Khrushchev's thaw, a certain "unidentified object" appeared before me, and I thought it was a figment of my imagination.

However, having taken a few steps towards it, I was forced to abandon my assumption about its virtual nature of origin, and admit that it was a very real one-story structure with the attic.

I walked around it on the left side and stopped in front of the facade. The glass door was locked. I backed up and saw a glowing sign on the front of the building: "Restaurant Knyazha vtikha," which translated from Ukrainian meant "to bring pleasure."

"So that's it!" I thought. And felt like a character in some Kafkaesque plot." The former public toilet has been transformed into a public catering establishment! And this metamorphosis made me burst out laughing. "Knyazha vtikha!" I repeated, laughing, "Knyazha vtikha!"

"Don't make waves," Brian cut me off. And have continued: "The transformation of a toilet into its opposite—this means something! But what if this contains the key to the secret essence of capitalism?"

“Capitalism? This socio-economic phenomenon was studied and described in the works of Karl Marx,” I objected.

"Karl Marx, as we know, dissected capitalism as an economist. And you have the good fortune to look at it from a physiological point of view, to observe post-processing, or, in other words, the imitation of turning shit into gold. And this, I believe, is the pinnacle that capitalism has reached in its development, its quintessence, its extract," Brain insisted.

Suddenly, a light flashed in the restaurant windows. The glass door opened slightly, and in the resulting gap, the cone-shaped head of Anubis with ears sticking up appeared. However, instead of a dog's bark, human speech was heard: “Why are you making noise? People are resting, can’t you see?”

 “Forgive me, dear head,” I began to justify myself, “I was so shocked by the transformation of the public toilet into a catering establishment..."

“Not in an establishment,’ but to a five-star restaurant, at a hot spot,” the head objected.

“An unfortunate place, you say?” I asked.

“Not an ill-fated place, but at a hot spot,” he corrected me. “But if you still have something left in your pocket, come in, you’re welcome.”

After this, I was finally convinced that I was dealing not with an Egyptian deity, but with a real night maître d'.

“Yes, something is still "ringing"!” I said, slapping my hand on my trouser pocket. And, giving in to temptation, I sat down at the table standing on the terrace under a large open umbrella.

"What shall we drink: champagne, cognac, vodka?" asked the ingratiating night maitre d', throwing me the look of a hardened profiteer.

“Black coffee and a glass of mineral water, please,” I asked.

"How banal!" he said, disappointed. And he left.

I sighed with relief, relaxed, stretched my tired legs and seemed to doze off. And when I opened my eyes, I saw him again.

“Here’s Mukuzani, I found it in the buffet,” he said triumphantly, uncorking the bottle.

“What is this?” I asked cautiously.

“If you like, Georgian coffee!” he said, showing me the large, gnawed teeth of an old predator in a smile.

We clinked glasses and drank some tart Georgian wine.

“What are you doing in our park at night? What are you looking for here? What are you sniffing around for?” he asked, staring at me with the piercing eyes of a local inquisi-tor.

“It’s just that I had a fight with my girl-friend,” I admitted.

“And where is she?”

“She ran away.”

“One?”

“No, with a taxi driver.”

“It happens,” he said and looked at the moon, its oval side caught on the chimney of a house that stood with its end facing the park.

“What do you mean by this "it hap-pens"? Or are you, like a dog, susceptible to lunar magnetism?” I asked him an incorrect question.

“No, more like flatulence,” he answered in rhyme. “But I wanted to say: ‘runs away.’ A woman runs away, she always runs away. Do you understand?”

"A jumping woman or as?" I asked.

“A ghost woman, a dream woman, I was married to one of them, and her name was Galina,” he said.

And, after a pause, he continued:

“We started sinning with Gallia long before the wedding. She couldn't live without it. Almost every day she came to the gates of the naval school where I studied, to meet me after classes. And we went to the seaside, found a secluded place there and made love.”

“You’re a lucky man, maître d’,” I said.

"I'm not a maître d', and certainly not a lucky one. I'm a retired under-navigator, and now I work as a night guard in this fucking restaurant," he said. And, pouring wine, into glasses, he continued: "In the summer of one thousand nine hundred and sixty-five from the Nativity of Christ, Galina and I got married. And in the autumn of that year, I was drafted into the army, or more precisely into the Navy. Galya did not want to let me go, she cried, wailing: "Darling, what will I do without you alone?"

However, even the love of a woman like Galya could not cancel the draft into the USSR Armed Forces.”

“I know this Bolshevik narrative: ‘First think about the Motherland, and then about your wife,’” I said.

“And so, when I was already serving as a sailor on a warship, a letter came from my older brother Vitka. In the soft forms of the epistolary genre, he reported that my Galya was cheating on me.

Of course, I didn't believe it; I thought it was a provocation on his part. At one time, Vitka himself was flirting with Galka, and now he's looking for a reason to separate us...

At this moment something began to knock on the dome of the umbrella under which we were sitting. I decided that it had started to rain, leaned out, hoping to clear my head, and found myself under the massive morning defecation of a flock of birds.

I recoiled, hid my head under the umbrella dome, and felt a prick in the liver area. It was the memory of the girl Alya, Alevtina Goritsvet, whom I had once courted, that awoke in me. I knew that there is the memory of the heart, and there is the memory of the phallus. But then the memory of the liver was revealed to me…

Alevtina Goritsvet, or simply Alya, lived two blocks from me, on Stanislavsky Street. On Sundays, taking with me a cake or a box of chocolates, I would come to visit her.

Alya was setting the table, and we sat down to drink Georgian tea. I sat opposite her and couldn't take my eyes off her. She had the face of an immaculate virgin: smooth pink skin, grey-blue eyes, a small mouth with thin lips, and an oval chin like an apple.

“Why are you looking at me like that?” she asked.

“You are so beautiful!” I said, embarrassed. And I turned my gaze to her bare arms, to her full chest, rising with every breath.

I wanted to press my face against that breast and never tear myself away from it. I wanted this more than anything, but I could not bring myself to do such a natural thing for a man in love. Furthermore, I was afraid that if I did this, the girl would be offended, throw me out of the house, and I would never see her again.

And she, with a heavy and drawn-out sigh, got up from the table and, without looking at me, collected the dishes. Then she took the chess set out of the drawer, and we played until the evening. Having finished with the chess set, we went for a walk along the streets of Moldavanka or went to the summer cinema "1-go Maya" to watch a film.

After the session, I walked Alya home. And we said goodbye like middle schoolers, silently shaking hands. One of those evenings, Alya ran her palm over my cheek and lips. This display of tenderness caught me off guard; I was confused, not knowing what to do. And she, twisting her lips in a contemptuous smile, turned away from me and left, slamming the gate goodbye.

One winter, the three of us: I, Alya and my colleague Nikolay Serdyuk were walking around the city. After watching the Spanish film "Let Them Talk", in which the singer Rafael played the leading role, we went to the sea terminal: we decided to look at the snow-white liners, at our compatriots heading off on a winter cruise, and finally, to drink a cup of coffee with cognac in the station cafe.

Walking along the embankment, we met Nikolai's friend Sergey, assistant captain of the passenger ship "Dolphin", and he invited us on board. We boarded the ship and immediately found ourselves in the wardroom. There, Sergey's colleagues were celebrating "arrival in the native harbor". He introduced us to each other and, as the senior in rank and position, took a bottle of vodka, poured it into glasses and said the traditional toast: “For those at sea!”

Then there were more toasts: "For patient and faithful women", "For strong sailor friendship". A separate toast was made for Alya, the most beautiful girl in Odessa and the Odessa region. The men drank standing up, which Alya really liked.

She quickly got used to the new company, and, casting a cheeky glance at the tipsy sailors, asked:

“Is there anyone brave enough to show me the ship and the captain's bridge?”

“No problem!” Sergey responded immediately. And, getting up from the table, he extended his hand to Alya.

“Well, I’ll go with you!” I said hesitantly.

“Sit, sit,” Alla stopped me. “I’ll just be there for a minute, just look at the Odessa Bay from the captain’s bridge and then straight back…”

Alya and Sergey left, and we drank some more. Then the guys argued about who was stronger. Serdyuk suggested that the sailors settle the dispute with arm wrestling. "Whoever wins will be right!" he said, smiling drunkenly.

I sat in my place, looking now at the "warriors", now at the door. Alya and Sergey had been gone for about an hour, I was nervous, and was about to go looking for them when the door to the wardroom swung open and they burst into the room, laughing about something. In Alya's hand was a capacious branded plastic bag from the duty-free shop for sailors.

“Strange, when she came on the ship, she didn't have any bags!" Thought I.

Meanwhile, Alya came up to the table, sat down next to me and said:

“Lenya, I really need you. Come with me.”

When we left the wardroom for the corridor, Alya looked at me straight and asked:

 "Do you know where we can find a secluded spot around here?”

Without waiting for a clear answer from me, she went straight down the corridor, and I followed her. Seeing the toilet, she opened the door and said: "Come in!" And crossed the threshold first...

“Hey, boy, you’re not listening to me at all,” the sub-skipper called out to me, touching my shoulder with his palm.

“Oh, come on, I'm listening to you, I'm listening!” I lied. «But I just can't understand how you, without any evidence or even witness testimony, could believe that your wife is cheating on you?

“The heart, Lenya, the heart feels everything!” he said. "And in my youth, you know, I was so sensitive!

Once, I dreamed of my wife Galya spreading her loins and my brother Vitka entering her. To see this, even in a dream, was beyond my strength! Without remembering myself, I jumped out of bed, ran out onto the deck, and jumped overboard like a swallow.

The sailor on watch heard a splash of water and raised the alarm: "Man overboard! The emergency!" They fished me out of the water like a puppy, lifted me, wet, onto the deck. What a disgrace it was, if only you had known!

 “They didn’t put you in a mental hospital after that?” I asked, sympathizing with him.

“No, what are you saying! I was immediately taken to the ship's hospital, given a sedative injection. And the next morning I was summoned to the headquarters of the nuclear missile carrier unit.

The commander, Rear Admiral Bering, accused me of weakening the combat capability of not only our ship, the USSR Navy, but also the country as a whole.

However, when he found out the reason why I decided to commit suicide, he scolded me in a fatherly way and told me some interesting facts. It turns out that around thirty percent of married men on Earth are raising children whose biological fathers they are not. And this is far from a complete statistic.

"I have three children myself, and I don't know who they are from," said the admiral. "And I can't bring myself to ask my wife. So, sailor, be more modest, you are not the only one in this situation. Understand this and remember that we, people, are simply obliged to exchange chromosomes to maintain genetic diversity. Otherwise, we are threatened with extinction as a population..."

The skipper was talking, and I was remembering that episode when Alya and I found ourselves in the toilet of the Dolphin liner and she, having locked the door with a latch, said:

“Lenya, please fasten the clasp on my bra, I can’t reach it myself.

Flattered by such trust, I lifted the cashmere blouse on her back and became intoxicated by the sexual scent emanating from her naked body...

“Now do you guess what your Alevtina was doing when she left with that guy?” Brain asked me sarcastically.

I sent him to hell, pulled Alya to me and kissed her between her sweat-dampened shoulder blades. My hands found what they needed on their own…

“Well, listen!” the second skipper continued. “After the meeting with Rear Admiral Bering, the military unit issued an order for me to take a short leave. As I was getting ready for the trip, I thought: "Finally, I'll look this bitch in the eye..."

However, it didn’t work out! On June 5, 1967, the Arab-Israeli war began. At dawn, our missile destroyer, as part of a strike group of ships of the Black Sea Red Banner Fleet, left for the Mediterranean Sea for combat duty…

"Lenya, did you hear the skipper call his wife a 'bitch'?" Brain responded expressively. "Such a comparison is insulting to an animal!"

“Leave the skipper alone, he is the victim of a monstrous falsification!” I said, becoming more and more irritated.

I remembered how back then, in the toilet of the Dolphin, Alya, without turning her head, said in a hoarse voice: "Oh, Lenya, you're such a bitch! Why didn't you do this to me before?"

But whether I managed to fasten the clasp on her bra back then, I somehow forgot...

 

 

Chapter 15-3

 

Наша активность быстро превратила Конгресс африканских женщин из амбициозного стартапа в опасного игрока. Первыми забили тревогу международные фонды: в наших программах добровольного возвращения африканцев на родину они увидели конкурента, перехватывающего гранты.

Следом ополчились церковники. Влиятельный пастор пятидесятников, преподобный Кизи, узрев, как редеет его паства, объявил Вере настоящую войну. Он публично обвинил её в тайной пропаганде культа вуду, якобы официально запрещенного в ЕС.

Но Вера не шла на компромиссы. Она атаковала крупных геополитических хищников: жестко критиковала Китай, истощающий ресурсы континента, и открыто осуждала Россию, разжигающую военные конфликты в Сахеле и Мали. Врагов становилось слишком много.

Как-то мы решили устроить короткую передышку и отправились на знаменитую нидерландскую дамбу Афслёйтдейк. Был прекрасный субботний день. С Северного моря дул ровный, напоенный йодом ветер, в бледно-синем небе парили каравеллами кучевые облака. Пейзаж так и просился на полотно, и я в очередной раз пожалел, что не стал художником.

Выехав из Амстердама через тоннель IJ, мы попали в туристическую, почти сказочную Голландию. Покрытие скоростной автомагистрали A7 было превосходным. По обе стороны дороги то появлялись, то исчезали знакомые с детства ветряные мельницы, аккуратные, игрушечные домики местных фермеров и зеленые луга с пасущимися коровами.

 Мы заскочили в Занстад купить настоящего голландского сыра — рядом с этим городком как раз работает знаменитая сыроварня Catharina Hoeve, где туристам бесплатно показывают процесс его изготовления. И поехали дальше.

Сегодня за рулем была Вера. Она вела наш «Кадиллак» легко и непринужденно, как знаменитая французская автогонщица Мишель Мутон, обгоняя на виражах тяжелые Volvo Trucks, Scania, MAN и Mercedes-Benz. Я вспомнил, как какой-то незадачливый директор гонок — вероятно, женоненавистник и кретин — увидев Мишель в новеньком комбинезоне от «Антонелли», заявил: «Единственный шлем, который должна надевать женщина, — это сушилка для волос в парикмахерской».

“Ну да, конечно, заврался ты, Лёня, как всегда, для красного словца, — тут же ехидно подал сигнал мой Брейн, у которого не было уст, но который по своим квантовым каналам напрямую синхронизировался с ИИ-генератором реальности. — Эту глупость ляпнул Тото Рош в 1958 году в адрес Марии-Терезе де Филиппис. А «Антонелли» — это вообще-то шлем и экипировка молодого итальянца из современной Формулы-1, которую ты в интернетах высмотрел! Но ты сочиняй, сочиняй, Вере твоя каша в голове нравится...”

Но какая, к черту, разница? Главное, что Мишель взяла и выиграла четыре этапа чемпионата мира по ралли в составе команды Audi, стала серебряным призером сезона-1982, а в 1985 году победила в тяжелейшей гонке по подъёму на гору Пайкс-Пик и во многих других...

Когда любишь женщину, видишь в ней всё самое лучшее и воспринимаешь её сердцем всю целиком — и лицо, и тело, и запах — как совершенство.

Зная, что я терпеть не могу, когда от женщины исходит запах как из парфюмерного ада, Вера употребляла исключительно естественные моющие средства: земляничное или мятное мыло, гели и кремы, изготовленные исключительно на основе трав и маточного молочка. Они не источают того дурного запаха, который производят в химических лабораториях на тех же комбинатах, где синтезируют изопрен и зарин. Более того, Вере достаточно было утром умыться чистой холодной водой, и лицо у нее становилось юным, как у четырнадцатилетней нимфы.

“О, пошла тяжелая артиллерия, — снова зазудел в подкорке Брейн, отправляя саркастический импульс в высшие сферы. — Набокова приплёл, каучуковый изопрен и боевой зарин в один флакон с «Шанелью» слил... Лёня, зарин вообще-то в чистом виде не пахнет, это тебе любой военный подтвердит! А насчет четырнадцатилетней нимфетки — ты аккуратнее на поворотах, а то Вера сейчас как крутанёт руль «Кадиллака», и твоя нимфетка превратится в твою же медсестру в травматологии!”

Тем временем Вера снова применила свою способность сворачивать и разворачивать пространство как домашний коврик. Вместо часа с небольшим мы потратили на дорогу к знаменитой нидерландской дамбе Афслёйтдейк всего полчаса.

Машина плавно притормозила. Мы вышли на гребень дамбы и замерли, очарованные видом огромного пресноводного озера Эйсселмер.

Увидев это грандиозное сооружение, отвоеванное у бурного соленого залива, Вера на мгновение лишилась дара речи. Ей вспомнился недавний ужин у Лукаса ван Янсона, капитана-администратора амстердамской шхуны-гостиницы, и их разговор о мужественном народе, который столетиями воюет с океаном. Оценив масштабы увиденного своими глазами, она прониклась к нидерландцам еще большим уважением.

— Знаешь, Вера, примерно в то же время, когда возводили эту дамбу, на моей бывшей родине, в Советском Союзе, тоже велась грандиозная стройка — Беломорско-Балтийский канал, — сказал я, всматриваясь в синеватую даль. — И ту трассу протяженностью двести двадцать семь километров возвели всего за один год и девять месяцев, если верить официальным данным...

— Ого! — удивилась она темпам строительства.

— Да, но справедливости ради: из всей протяженности канала рукотворными были только сорок восемь километров. Остальное — природные озера и реки.

— Но все равно объект грандиозный, а сроки кажутся невероятными.

— Особенно если учесть, что строили его около ста тысяч советских заключенных. Причем практически без какой-либо техники, — добавил я.

— Почему заключенных? — нахмурилась Вера.

— Потому что политзаключенные были самой дешевой рабсилой в СССР.

— Лёня, ты говоришь какую-то дикость! — возмутилась она.

— Дикость, Вера. Особенно если знать, что за эти неполные два года на строительстве ББК погибли или умерли от болезней двенадцать тысяч человек, — отчеканил я, оперируя официальной статистикой. — Вот так дешево обошлась большевикам их первая «стройка века...»

— Ладно, я устала от этих разговоров, — Вера начинала раздражаться. — Мы все-таки приехали сюда отдыхать, а не вести политические споры. И знаешь, я хочу прокатиться по этому озеру на лодке.

Оставшуюся часть пути мы проделали молча, недовольные друг другом. Доехав до курортного городка Маккум, который облюбовали виндсёрферы, мы без особого труда арендовали небольшой парусно-моторный катер. Однако не успели мы отойти от причала, как воздух содрогнулся от резкого, неестественного хлопка. Наш подвесной мотор «Ямаха» в миг превратился в груду дымящегося железа. Следом с диким треском лопнул такелаж, рулевое управление намертво заклинило, а падающая мачта, разорвав паруса в клочья, едва не раздавила нас.

Судно потеряло ход, нас сильно швырнуло на палубу. Я инстинктивно успел перехватить Веру и подмять её под себя. К счастью, мы отделались лишь ушибами и испугом, но ледяной ветер с Северного моря принес четкое понимание: это не случайное совпадение. Это было предупреждение.

Впрочем, задерживаться на тонущем катере и ждать полицию мы не стали. Вера лишь крепче зажмурилась, в очередной раз свернув пространство, и в то же мгновение мы обнаружили себя на сухом сиденье нашего автомобиля.

— Ну что же, зато в Амстердаме мы заронили зерно сомнения в души мигрантов и беженцев из Африки, — сказал я, приходя в себя. — Пусть подумают, пусть решают сами, где сыр вкуснее: на родине или в нидерландской мышеловке.

Вера молча крутанула руль и мягко улыбнулась дороге, которую наш «Кадиллак» теперь пожирал километр за километром. За окном плавилось лето. На заправках, где мы останавливались, мимо нас протискивались туристки, вылившие на себя в зной по полведра дезодоранта. Воздух вокруг них превращался в ту самую парфюмерную клоаку, способную удушить целый полк. Я судорожно хватал ртом воздух, поскорее возвращался в салон и утыкался носом в плечо Веры — от неё пахло чистой травой, утренней прохладой и мятой. Настоящее спасение.

— Ну что, Лёня, — Вера поправила зеркало заднего вида. — На Брюссель? — Жми, Верочка. Там нас ждут великие дела.

В столицу Бельгии мы ворвались как раз вовремя. Местные экоактивисты и борцы с колониальным прошлым уже облепили памятник королю Леопольду II, собираясь свалить его с постамента под улюлюканье толпы.

«Внимание, Лёня! Квантовые радары фиксируют акт вандализма! — взвизгнул в подкорке Брейн. — Леопольд, конечно, был тот ещё деспот в Конго, но, если они разнесут этот кусок истории, Бельгия потеряет долю шарма. Спасай монумент, маргинал!»

Я не заставил себя ждать. Выскочив из «Кадиллака» с тяжелым разводным ключом наперевес, я выдал такую тираду на смеси отборного мата, ломаного французского и фризского языка, что мгновенно ввёл толпу в ступор. Пока они пытались переварить, кто этот сумасшедший и почему он защищает их покойного короля на непонятном наречии, Вера эффектно крутанула «Кадиллак», заставив покрышки яростно взвизгнуть. Эффект неожиданности сработал идеально: активисты в ужасе бросились врассыпную, решив, что началась русская интервенция. Леопольд остался стоять на своем постаменте, слегка удивлённо глядя на нас сверху вниз...

В Париже всё повторилось, только в гораздо более крупном масштабе. Но что меня поразило больше всего: среди скандирующих я не разглядел ни одного белого или хотя бы смуглого лица. Похоже, пророчество Распая отчасти сбылось, и подавляющее большинство беженцев и мигрантов из Азии и Африки действительно перебрались в Париж.

Цветные всех мастей стояли плотной стеной вдоль дороги, по которой следовал наш «Кадиллак», и оглушительно скандировали: — Мэйсон! Мэйсон! Мэйсон!

На Эйфелевой башне красовался гигантский плакат на растяжках с портретом девушки и надписью: «Вера Мэйсон, добро пожаловать в Париж!»

«Ого, а у твоих связей в высших сферах отличный вкус на наружную рекламу,” — уважительно присвистнул в подкорке Брейн. — Квазимодо бы разрыдался от зависти. Посмотри на коренных французов, они же рты пооткрывали!»

 Парижане и правда застыли в оцепенении. А мы, не снижая градуса безумия, на полной скорости вылетели на Елисейские поля. Вера вела наш огромный, вальяжный американский «Кадиллак» так, словно это был юркий гоночный карт. Французские жандармы на своих смешных мопедах и полицейские в кепи буквально роняли из рук багеты и свистки. Они пытались махать нам жезлами, но Вера лишь ослепительно улыбалась им в открытое окно, еще сильнее нажимая на газ.

Тяжёлая машина представительского класса закладывала такие виражи вокруг Триумфальной арки, что видавшие виды парижские таксисты крестились на ходу.

Мы оставили позади растерянную полицию, шлейф дешёвого французского парфюма и восхищённые вздохи туристов. Впереди, на самом юге, нас ждал бунтующий, пахнущий морем и криминалом Марсель.

После посещения города моей мечты мне на память осталась ядовито–зелёная метка. Когда перед выездом из Парижа мы проносились через Булонский лес, вводя в ступор жандармов, незадачливый дикий голубь, видно, с перепугу, опорожнился прямо на лацкан моего шикарного белого пиджака. Судя по размеру пятна, это был не голубь, а целый кондор!

На окраине мы наконец поменялись местами. Когда наш «Кадиллак» вырвался из объятий перенаселенного мегаполиса и влился в плотный поток автомобилей на автобане Париж — Марсель, Вера, откинувшись на сиденье, спросила:

— Лео, а где ты вообще научился так хорошо водить?

— Не знаю, — честно признался я, не отводя взгляда от летящей навстречу дороги. — У меня даже прав никогда не было.

— Бывает, — понимающе улыбнулась она.

— Вера, — я на секунду покосился на неё. — У меня есть к тебе одна просьба. Не называй меня, пожалуйста, Лео.

— А как?

— Зови просто — Леонард.

— Ну, для Леонарда твоё время ещё не наступило, — ответила она, загадочно приподняв уголок своих иссиня-чёрных губ.

Я обиделся и больше не проронил ни слова.

Где–то посредине пути к Марселю Вера сама свернула мне сигарету. Я глубоко затянулся и снова плавно впал в транс. Похоже, кроме ядрёной травки на меня безотказно действовало её африканское колдовство — вуду, не иначе.

А Брейн, из последних сил сопротивляясь ментальным чарам Веры, монотонно зудел в моей подкорке, переиначивая чеховских «Трёх сестёр»: «В Марсель, в Марсель, в Марсель!..» — словно на туманном побережье Средиземного моря нас действительно ждало долгожданное освобождение и конец всем нашим мытарствам по старой Европе.

 Chapter Fourteen

 

Я практически мало что помню из того, что с нами происходило во время поездок по городам и весям Европы: Берлин, Амстердам, Копенгаген, Брюссель, Париж... Столько было всего ─ встреч, разговоров, непредвиденных ситуаций, ─ и вcе прошло, пролетело как сон!

В память врезались только некоторые деталии из происходящего с нами; например, то, как европеизированные или натуральные африканцы-беженцы встречали и провожали Веру Мэйсон. Она была для них как пчелиная  матка, собиравшая вокруг себя большой африканский рой. Люди группировались вокруг нее плотной массой, некоторые из них подходили к Вере вплотную, прикасались к ней, гладили ее руки, плечи, смотрели доверчиво в ее карие с золотой искоркой глаза и что-то неистово или жалобно нашептывали. И это при том, что сама она страдала гафефобией.

Но самое поразительное, во всяком случае, на мой непрофессиональный взгляд, заключалось в том, что Вера старалась не только понять их всех, но и ответить им так, словно она знала по крайней мере половину из трех тысяч языков, на которых общаются  народы, народности и племена африканского континента. И, поразительно, каждый, обратившийся к ней, уходил удовлетворенным, благодарно кивая головой.

А когда мы ехали в кадиллаке по улице, беженцы-африканцы или мигранты с радостью забрасывали “кортеж Веры”, состоявший из одного только нашего кадиллака, цветами и букетами. Однажды — это было вечером в Амстердаме, — один из букетов бархатных горячих как африканская кровь тюльпанов, предназначавшийся Вере, угодил мне в лицо и у меня под левым глазом образовался синяк — такого же шоколадно-фиолетового цвета как ее кожа.

Увидев этот фингал, Вера засмеялась как ребенок, увидевший что-то из ряда вон выходящее и смешное, мне же было не до смеха. Правда, потом, когда мы пришли в отель, она весь вечер ставила мне примочки из настойки каких-то африканских трав и приговаривала что-то на своем дьявольском наречии. И, представьте, на следующий день я уже мог видеть на этот глаз, хотя синяк сошел только через полторы недели.

В Амстердаме мы нашли пристанище на борту ковчега “Амстердам”, большей рыбацкой шхуне, переоборудованной под плавучую гостиницу. Она стояла на приколе недалеко от Центрального железнодорожного вокзала нидерландской столицы. И там мы с Верой снимали каюту на средней палубе c большим иллюминатором, через который открывались живописные виды на канал и набережную. А ночью, засыпая, мы слушали, как точится вода вдоль борта нашего ковчега.

Местоположение шхуны было очень удобным. По сути, она стояла центре Амстердама, откуда можно было легко добраться в любой конец города. Кроме того, Вера любила пройтись пешком по улицам Амстердама, мимо манящих витрин магазинов и кафе или зайти просто так в один из бутиков модной одежды.

Вера была выше меня на полголовы, а когда обувала туфли на высоком каблуке, то и на целую голову. И когда мы с ней шли по набережной канала Аудезейдс — белый стройный мужчина невысокого роста с легкой сединой и стройная красивая чернокожая женщина с волосами цвета антрацит, — встречные молодые люди, оглядываясь на нас, вероятно, завидуя: девушки — Вере, а парни — мне. Наша пара, несмотря на недавнюю пандемию ковида-19, демонстрировала стабильность и увернность в будущем, что ценится и вызывает зависть у менее удачливых не только в Нидерландах.

“Не задирай носа, не вы одни такие в этом “городе греха!” — бросил реплику Брейн, сам завидуя мне как мужчине и, вероятно, сожалея, что он только мой мозг, и не более того.

Называя Амстердам “городом грехов”, он не ошибся. Впрочем, в наши времена какой город ни возьми, даже самый заштатный, и тот имеет статус “греховного”, разница только в масштабах явных или мнимых грехов...

Как-то, разговаривая и восхищаясь образцами нидерландской архитектуры, особенно танцующими фахверковыми домами семнадцатого века, мы с Верой подошли к базилике Святого Николая-В-Городских-Стенах.        Когда смотришь на это сакральное сооружение с фасадной стороны, глаза непроизвольно останавливаются на огромном витражном окне-розе небесного цвета с барельефами Христа и четырёх евангелистов, как бы сошедших со страниц Нового Завета посмотреть, что творится на этой грешной земле. А две величественные башни-близнецы, стоявшие с двух сторон от входа в храм, кажутся почетной стражей католической веры, Христа и четырех интерпретаторов его учения.

“Глядя на эту базилику, я не вижу главного, что отличает христианские храмовые сооружения” — сказал скептически Леонид, задрав голову, осматривая церковь.

“Что ты имеешь в виду”? — спросила Вера, всматриваясь в архитектурные конструкции базилики.

“Я не вижу главного купола, принимающего сигналы свыше”— сказал он, прищурив глаза.

Мне вдруг захотелось увидеть храм с высоты птичьего полёта и убедиться, насколько Леонид был прав. Я выскользнул из нашего с ним общего тела и стал подниматься выше, словно карабкаясь по фасаду кафедральной церкви, рассматривая лепку и другие детали декора.

Поднявшись наверх, я увидел ещё один барельеф — человеческую фигуру в дорогом церковном облачении с тиарой на голове и жезлом в левой руке. Своими очертаниями он напомнил мне папу римского Урбана II, вдохновителя Крестовых походов, но, скорее всего, здесь был изображен какой-нибудь нидерландский епископ, оказавший поддержку строителям этого собора. «Однако, почему его фигуру водрузили выше изображения Христа и апостолов?» — задал я себе вопрос и, не найдя на него ответа, поднялся ещё выше.

Впереди показался главный купол базилики с крестом в центре. Это  о нем говорил мой брат Леонид. Глядя на купол с высоты, я догадался, почему его не видно с набережной канала Аудезейдс: просто купол расположен в другом крыле здания. Рассматривая его очертания, напомнившие мне приплюснутую сверху «летающую тарелку» инопланетян, я подумал: «А что, если настоятель храма использует это сооружение как приёмник-передатчик и с его помощью общается с высшими сферами?»

Вдруг металлическая кровля храма начала вибрировать, и я услышал мелодичные протяжные звуки низкого тембра. «Вот! Начался сеанс связи!” — решил я, почувствовав щекочущие колебания воздуха. В ту же секунду они вошли в резонанс с той субстанциональной эфемерностью, в виде которой я пребывал на крыше. Это грозило полным распадом моей ментальной сущности и я скатился вниз наподобие шаровой молнии, чтобы вернуться в наше общее с Леонидом тело — в моё место силы и защиты.

Леонид и Вера-Вирджиния стояли у входа в базилику Святого Николая. Оттуда, как из прохладной и темной утробы, на улицу неудержимым потоком лилась органная музыка. Я приближался к ним сзади, и, увидев Веру-Вирджинию со спины, я вдруг открыл для себя не афишируемую особенность женщин: в этом ракурсе они выглядят гораздо более сексуально, чем спереди. Но это открытие я решил оставить при себе.

“Нидерланды и, в частности, Амстердам, невозможно понять, не проникшись их прошлым, ─ говорила Вера, изучая прилавки городского цветочного рынка, куда мы пришли после посещения базилики Святого Николая.  ─ Какие упорство, деловитость и смекалку надо было проявить, чтобы превратить тюльпаны в одну из прибыльных статей экспорта”. 

 “Знаешь, что меня больше всего поражает в характере нидерландцев?” ─ спросил я. ─ “Их постоянная и неустанная борьба с наступающим морем; таким образом, они отвоевали у стихии более семи тысяч квадратных километров земли. А это ни много ни мало порядка двадцати процентов от общей площади страны.

О подвиге нидерландцев писал в первом веке новой эры римский автор Плиний Старший. “Там живут несчастные люди — они делают насыпи и холмы из земли, чтобы их не настиг даже самый сильный прилив», ─ сообщал он миру и Риму...”

“Одним словом, ─ вмешался в разговор Брейн, ─ нидерландцы вытащили себя из болота, как барон Мюнхгаузен...”

“Однако не будем увлекаться историей Нидерландов, ─ сказала Вера, когда на следующий день мы сидели за столиком в легендарном кафе De Koffieschenkerij. Это место мы нашли случайно, гуляя по окрестностям канала Аудезейдс. И узнали, что кафе занимает часть бывшей ризницы церкви Ауде Керк, построенной в 1515 году.

Больше всего мне понравился монастырский сад, который по праву считается одним из лучших «секретных мест» Амстердама. Когда заходишь сюда из оживленных улицы Квартала красных фонарей De Wallen, ты как бы проваливаешься в мир абсолютной тишины, охраняемый старинной кирпичной кладкой и цветущими розами. Нечто подобное я испытал в молодости на даче в районе Большого Фонтана Одессы.

“Ничего страшного, развлечемся немного и опять займемся работой”, ─ сказал я, успокаивая Веру. И после короткого размышления, понял, почему она нервничает. В прошлый раз, когда мы зашли в эту “Кофейню” и сели за свободный столик, я заказал четыре кофе и четыре порции яблочного пирога. Услышав мой заказ, Вера не скрыла удивления. “Ты что, выпьешь две чашки кофе и съешь две порции яблочного пирога”? ─ спросила она.

Я тоже посмотрел на нее с недоумением, мол, что тебе не нравится? И только после этого до меня дошло, что я допустил оплошность. Заказывая четыре кофе и четыре яблочных пирога, кроме Леонида и Веры, я имел в виду еще и себя, Леона, а также Брейна.  

 Да, в жизни мы, двое, присутствуем опосредовано: я, Леон Лупо – как фантом, обозначенный только фальшивым румынским паспорта, который Вера подарила Леониду. А Брейн, это наш с Леонидом мозг, один на двоих, но и этого, как мне кажется, достаточно.

Однако для меня эта оплошность высветила важный психологический момент: я стал воспринимать нас двоих как субъектов, полноправных членов нашего маленького сообщества. Так что дело не в кофе с яблочным пирогом, а в чем-то гораздо большем...

Пока я разбирался в самом себе, Вера-Вирджиния занялась исполнением своей непосредственной миссии в Нидерландах. Грубо говоря, работой по поиску и объединению в одну большую группу квалифицированных кадров и мотивированных людей, готовых вернуться на африканский континент ради его возрождения. А по большому счету она решила запустить процесс “утечки мозгов” из Европы обратно в страны их исхода.

 Как-то вечером во время ужина с администратором нашего ковчега Лукасом Ван Янсоном, ─ он что называется запал на Веру-Вирджинию, то есть влюбился в нее по уши с первого взгляда, как только мы впервые взошли на борт его ковчега! ─ Вера, рассуждая на тему беженцев и мигрантов из Африки, сказала, обращаясь ко мне...

Впрочем, стоп! Вернемся к ужину с капитаном Янсоном. Насколько я помню, небольшая кают-компания шхуны не пахла так, как пахнут все старые обитаемые суда такого типа — просмоленным деревом, речной сыростью и тонким, едва уловимым ароматом дизеля из машинного отделения, стол с расставленными на нем алюминиевыми мисками с макаронами по-флотски и граненые стаканы с дымящимся крепким чаем...

Нет, здесь, в Амстердаме, законы жанра были нарушены. Запах сырости, доносившийся из канала, действительно, был, но никакого аромата дизеля, шхуна была подключена к городской электро ─ и газовой сетям.

Однако медь иллюминатора были действительно начищена до блеска и отражала ровное пламя свечей, был стол и в центре стола, на тяжелой скатерти, исходил паром запеченный палтус в белом вине, окруженный тарелками с дымящимся стамппотом ─ грубо размятым картофелем с капустой, шпинатом и морковью.

Капитан Лукас Ван Янсон, рослый голландец с обветренным лицом и аккуратной шкиперской бородкой, разливал по рюмкам «Женевер». Но смотрел он только на Веру-Вирджинию. Она сидела прямо, как королева на чужом пиру, и ее антрацитовые волосы в полумраке кают-компании казались отлитыми из базальта.

— В Нидерландах говорят: если у тебя есть море, ты никогда не будешь голодным, — Лукас протянул рюмку Вирджинии, его пальцы на секунду задержались чуть дольше положенного. — Прошу вас, Вера. Это палтус из Северного моря. Мы, голландцы, простые люди, любим сытную еду, но для такой гостьи я попросил кока добавить немного колониальных специй.

Вирджиния изящно приняла рюмку, чуть пригубила и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у мужчин на амстердамских набережных перехватывает дыхание.— Вы называете это простотой, капитан? — ее голос прозвучал низко и бархатисто. — Мне кажется, в этой простоте скрыта огромная сила. Сила людей, которые отвоевали свою землю у океана.

— Вы чертовски правы, — Лукас просиял, его глаза азартно блеснули. — Мы построили дамбы и заставили воду отступить. Мы управляем стихией...

Я молча наблюдал за ними, крутя в руках свою рюмку. И в голове тут же проснулся внутренний брат-близнец, тот самый скептик, который любил цитировать Миру.

«Управляют они стихией, как же, — хмыкнул внутренний голос. — Посмотрел бы я на твоего Лукаса на дунайской весельной лодке, когда волна бьет в борт так, что трещат шпангоуты. Пыль в глаза... Они думают, что приручили планету, а Вера хочет повернуть ее вспять».

— Леонид, что вы притихли? — Лукас перевел взгляд на меня, заметив мою отстраненность. — Наверное, на ваших восточных судах ужин выглядит иначе?

— Иначе, капитан, — спокойно ответил я, кивнув на палтуса. — В бытность Советского Союза на больших рыболовецких траулерах ходили женщины, они там шкерили только что выловленную рыбу и паковали ее в консервные банки. А когда на борту появлялась женщина такого масштаба, как Вирджиния, компасы начинали врать. Магнитная аномалия, понимаете?

Лукас громко рассмеялся, оценив морскую метафору, и снова повернулся к Вере:

— Магнитная аномалия... Абсолютно верно! Вера, вы заставляете стрелку моего компаса крутиться без остановки. Расскажите, что ищет такая женщина в нашем старом, скучном Амстердаме?

Вирджиния медленно опустила вилку. Она посмотрела на Лукаса, затем на меня, и в ее глазах на мгновение промелькнула та самая пугающая глубина, ради которой она и явилась в Европу, несмотря на усиливающееся с каждым днем движение «Европейские патриоты против исламизации Запада»

— Я ищу здесь людей, капитан, — тихо, но отчетливо сказала она. — Людей, которые помнят, что такое настоящий океан, и готовых вернуться к своим истокам. Тех, у кого хватит смелости поплыть против течения.

Лукас на секунду замер с поднятым бокалом, завороженный ее тоном. Он еще не понимал, что эта роскошная женщина говорит не о романтике, а о тектоническом сдвиге, который сотрет привычный ему сытый мир.

А я, в лице Леонида Петренко, смотрел на них обоих и думал, вспоминая еще не наступившее будущее: «Мира права, вокруг полно идиотов. Но и Лео тоже прав —[AA1]  среди них встречаются капитаны, готовые пойти на дно ради одной женской улыбки».

“Так вот, Леня, ты человек проверенный, ─ говорила мне слегка захмелевшая Вирджиния, когда мы вернулись в нашу каюту после ужина у капитана Янсона. ─ Я тебя выбрала из многих и предложила работу в Конгрессе африканских женщин. Ты, надеюсь, счастлив, что поехал со мной в Европу...

 “Без комментариев,” ─ сказал я и привлек ее к себе. Она прильнула ко мне и впилась губами в мои губы. Через минуту она отпрянула, посмотрела мне в глаза и снова прильнула ко мне и наши тела соединились в одно.

Мы любили друг друга с радостью и отчаянием молодых любовников. А когда она повернулась ко мне спиной, так, что два моих шара для игры в пинг-понг сошлись в ритмичном движении с ее двумя мячами для игры в регби, я понял, что она прочитала мысли Лео, возникшие у него после того, как, спустившись с кровли Церкви Святого Николая-В-Городских-Стенах,  он увидел ее со спины...

Усталые и счастливые мы откинулись на подушки, в наступившей тишине были слышны только наше парное прерывистое дыхание и шум воды за бортом нашего ковчега.

 — Да, Леонид, я выбирала тебя из многих. Ты не случайно оказался в Конгрессе африканских женщин и стал моей правой рукой, — признавалась Вера-Вирджиния, перебирая мои волосы. — На нашем «ковчеге» ты самый надежный, проверенный в деле друг. Верю: именно такие люди способны дать Африке импульс сильнее любых финансовых субсидий.

«Вот она, истина! Открылась, как хлопковая коробочка, из которой сначала прядут крепкую нить, а потом вьют смертельную петлю», — тут же съязвил Брейн.

Не обращая внимания на его иронию, я думал о том, что в Нидерландах мирно уживаются представители более ста тридцати национальностей. Большинство из них — выходцы из бывших голландских колоний. Африканская диаспора обосновалась на юго-востоке Амстердама, в районе Бейлмер.

 Трезво оценив социальное и экономическое положение жителей этого «нидерландского рая», Брейн мимоходом заметил: «Трудно вам будет убедить их вернуться на родину…»

 Тем не менее мы с Верой разработали четкий план действий, сфокусировав внимание на главных узлах коммуникации. Прежде всего это Амстердамский и Врийский университеты, где учатся сотни африканских студентов. Далее — культурно-национальные землячества, религиозные общины и афроцентричные церкви, где службы напоминают рок-концерты, но именно они остаются центрами доверия. Не забыли мы и местные культурные платформы. Кроме того, неоценимую поддержку нам оказали международные организации, курирующие программы добровольного возвращения беженцев, трудовых мигрантов и экспатов на родину.

Руководство общины Амстердам-Зуидост во главе с председателем Таней Ядханишансинг сразу поддержало миссию Конгресса африканских женщин. Благодаря Тане у Веры появился собственный офис, и работа закипела — точно так же, как в Германии.

На собраниях Вера выступала с программной речью «Африка — наш дом», показывая фильмы и фотографии, раскрывающие невероятную красоту континента. Особое внимание она уделяла девственным джунглям в бассейне реки Конго и Гвинейского залива.

— Африканские джунгли — это целый континент внутри самой Африки! — Вера говорила с горящими глазами, указывая на экран, где сменяли друг друга кадры с леопардами, стадами лесных слонов и величественными гориллами в густом тумане. — Но парадокс в том, что сами коренные жители почти ничего о них не знают. Мы оторваны от корней! А ведь это наш общий дом.

Она сделала паузу, всматриваясь в лица слушателей, и остановила взгляд на юноше в первом ряду. Он сидел неподвижно, завороженно глядя на яркие снимки зелени.

— Вот вы, молодой человек, — Вера шагнула к нему, сделав голос мягче. — Как вас зовут? Абас? Скажите, Абас, вы  хоть раз видели эти джунгли? Слышали их шум?

Зал затих. Абас растерялся под прицелом десятков глаз, его плечи напряглись. Он смущенно опустил взгляд, словно в чем-то провинился, и тихо, но отчетливо произнес:

— Я из Сомали, Вера... У нас нет джунглей. Там, откуда я родом, только выжженная земля и бескрайние красные пески. Я никогда в жизни не видел столько деревьев, сколько сейчас на ваших фото.

По залу пронесся тихий вздох. Слова юноши попали в самую точку, обнажив главную боль изгнанников: они открывали для себя родную Африку заново, здесь, на чужбине, в холодном Амстердаме.

 Наша активность быстро превратила Конгресс из амбициозного стартапа в опасного игрока. Первыми забили тревогу международные фонды: в наших программах добровольного возвращения они увидели опасного конкурента, перехватывающего гранты. Следом ополчились церковники. Влиятельный пастор пятидесятников, преподобный Кизи, узрев, как редеет его паства, объявил Вере настоящую войну. Он публично обвинил её в тайной пропаганде культа вуду, официально запрещенного в ЕС.

Но Вера не шла на компромиссы. Она атаковала крупных геополитических хищников: жестко критиковала Китай, истощающий ресурсы континента, и открыто осуждала Россию, разжигающую военные конфликты в Сахеле и Мали. Врагов становилось слишком много.

Развязка наступила, когда мы решили устроить короткую передышку и отправились на знаменитую Нидерландскую дамбу Афслёйтдейк. Мы арендовали небольшой парусный катер, чтобы выйти в залив. Всё произошло мгновенно. Резкий, неестественный хлопок — и наш подвесной мотор «Ямаха» превратился в груду дымящегося железа. Следом с диким треском лопнул такелаж, рулевое управление заклинило, а падающая мачта едва не раздавила нас, разорвав паруса в клочья. Судно потеряло ход, нас швырнуло на палубу. К счастью, мы отделались лишь ушибами и испугом, но ледяной ветер с Северного моря принес четкое понимание: это было не случайное совпадение. Это было предупреждение...

 

 

 

 

---

 [AA1]