Chapter 15-3

 

Наша активность быстро превратила Конгресс африканских женщин из амбициозного стартапа в опасного игрока. Первыми забили тревогу международные фонды: в наших программах добровольного возвращения африканцев на родину они увидели конкурента, перехватывающего гранты.

Следом ополчились церковники. Влиятельный пастор пятидесятников, преподобный Кизи, узрев, как редеет его паства, объявил Вере настоящую войну. Он публично обвинил её в тайной пропаганде культа вуду, якобы официально запрещенного в ЕС.

Но Вера не шла на компромиссы. Она атаковала крупных геополитических хищников: жестко критиковала Китай, истощающий ресурсы континента, и открыто осуждала Россию, разжигающую военные конфликты в Сахеле и Мали. Врагов становилось слишком много.

Как-то мы решили устроить короткую передышку и отправились на знаменитую нидерландскую дамбу Афслёйтдейк. Был прекрасный субботний день. С Северного моря дул ровный, напоенный йодом ветер, в бледно-синем небе парили каравеллами кучевые облака. Пейзаж так и просился на полотно, и я в очередной раз пожалел, что не стал художником.

Выехав из Амстердама через тоннель IJ, мы попали в туристическую, почти сказочную Голландию. Покрытие скоростной автомагистрали A7 было превосходным. По обе стороны дороги то появлялись, то исчезали знакомые с детства ветряные мельницы, аккуратные, игрушечные домики местных фермеров и зеленые луга с пасущимися коровами.

 Мы заскочили в Занстад купить настоящего голландского сыра — рядом с этим городком как раз работает знаменитая сыроварня Catharina Hoeve, где туристам бесплатно показывают процесс его изготовления. И поехали дальше.

Сегодня за рулем была Вера. Она вела наш «Кадиллак» легко и непринужденно, как знаменитая французская автогонщица Мишель Мутон, обгоняя на виражах тяжелые Volvo Trucks, Scania, MAN и Mercedes-Benz. Я вспомнил, как какой-то незадачливый директор гонок — вероятно, женоненавистник и кретин — увидев Мишель в новеньком комбинезоне от «Антонелли», заявил: «Единственный шлем, который должна надевать женщина, — это сушилка для волос в парикмахерской».

“Ну да, конечно, заврался ты, Лёня, как всегда, для красного словца, — тут же ехидно подал сигнал мой Брейн, у которого не было уст, но который по своим квантовым каналам напрямую синхронизировался с ИИ-генератором реальности. — Эту глупость ляпнул Тото Рош в 1958 году в адрес Марии-Терезе де Филиппис. А «Антонелли» — это вообще-то шлем и экипировка молодого итальянца из современной Формулы-1, которую ты в интернетах высмотрел! Но ты сочиняй, сочиняй, Вере твоя каша в голове нравится...”

Но какая, к черту, разница? Главное, что Мишель взяла и выиграла четыре этапа чемпионата мира по ралли в составе команды Audi, стала серебряным призером сезона-1982, а в 1985 году победила в тяжелейшей гонке по подъёму на гору Пайкс-Пик и во многих других...

Когда любишь женщину, видишь в ней всё самое лучшее и воспринимаешь её сердцем всю целиком — и лицо, и тело, и запах — как совершенство.

Зная, что я терпеть не могу, когда от женщины исходит запах как из парфюмерного ада, Вера употребляла исключительно естественные моющие средства: земляничное или мятное мыло, гели и кремы, изготовленные исключительно на основе трав и маточного молочка. Они не источают того дурного запаха, который производят в химических лабораториях на тех же комбинатах, где синтезируют изопрен и зарин. Более того, Вере достаточно было утром умыться чистой холодной водой, и лицо у нее становилось юным, как у четырнадцатилетней нимфы.

“О, пошла тяжелая артиллерия, — снова зазудел в подкорке Брейн, отправляя саркастический импульс в высшие сферы. — Набокова приплёл, каучуковый изопрен и боевой зарин в один флакон с «Шанелью» слил... Лёня, зарин вообще-то в чистом виде не пахнет, это тебе любой военный подтвердит! А насчет четырнадцатилетней нимфетки — ты аккуратнее на поворотах, а то Вера сейчас как крутанёт руль «Кадиллака», и твоя нимфетка превратится в твою же медсестру в травматологии!”

Тем временем Вера снова применила свою способность сворачивать и разворачивать пространство как домашний коврик. Вместо часа с небольшим мы потратили на дорогу к знаменитой нидерландской дамбе Афслёйтдейк всего полчаса.

Машина плавно притормозила. Мы вышли на гребень дамбы и замерли, очарованные видом огромного пресноводного озера Эйсселмер.

Увидев это грандиозное сооружение, отвоеванное у бурного соленого залива, Вера на мгновение лишилась дара речи. Ей вспомнился недавний ужин у Лукаса ван Янсона, капитана-администратора амстердамской шхуны-гостиницы, и их разговор о мужественном народе, который столетиями воюет с океаном. Оценив масштабы увиденного своими глазами, она прониклась к нидерландцам еще большим уважением.

— Знаешь, Вера, примерно в то же время, когда возводили эту дамбу, на моей бывшей родине, в Советском Союзе, тоже велась грандиозная стройка — Беломорско-Балтийский канал, — сказал я, всматриваясь в синеватую даль. — И ту трассу протяженностью двести двадцать семь километров возвели всего за один год и девять месяцев, если верить официальным данным...

— Ого! — удивилась она темпам строительства.

— Да, но справедливости ради: из всей протяженности канала рукотворными были только сорок восемь километров. Остальное — природные озера и реки.

— Но все равно объект грандиозный, а сроки кажутся невероятными.

— Особенно если учесть, что строили его около ста тысяч советских заключенных. Причем практически без какой-либо техники, — добавил я.

— Почему заключенных? — нахмурилась Вера.

— Потому что политзаключенные были самой дешевой рабсилой в СССР.

— Лёня, ты говоришь какую-то дикость! — возмутилась она.

— Дикость, Вера. Особенно если знать, что за эти неполные два года на строительстве ББК погибли или умерли от болезней двенадцать тысяч человек, — отчеканил я, оперируя официальной статистикой. — Вот так дешево обошлась большевикам их первая «стройка века...»

— Ладно, я устала от этих разговоров, — Вера начинала раздражаться. — Мы все-таки приехали сюда отдыхать, а не вести политические споры. И знаешь, я хочу прокатиться по этому озеру на лодке.

Оставшуюся часть пути мы проделали молча, недовольные друг другом. Доехав до курортного городка Маккум, который облюбовали виндсёрферы, мы без особого труда арендовали небольшой парусно-моторный катер. Однако не успели мы отойти от причала, как воздух содрогнулся от резкого, неестественного хлопка. Наш подвесной мотор «Ямаха» в миг превратился в груду дымящегося железа. Следом с диким треском лопнул такелаж, рулевое управление намертво заклинило, а падающая мачта, разорвав паруса в клочья, едва не раздавила нас.

Судно потеряло ход, нас сильно швырнуло на палубу. Я инстинктивно успел перехватить Веру и подмять её под себя. К счастью, мы отделались лишь ушибами и испугом, но ледяной ветер с Северного моря принес четкое понимание: это не случайное совпадение. Это было предупреждение.

Впрочем, задерживаться на тонущем катере и ждать полицию мы не стали. Вера лишь крепче зажмурилась, в очередной раз свернув пространство, и в то же мгновение мы обнаружили себя на сухом сиденье нашего автомобиля.

— Ну что же, зато в Амстердаме мы заронили зерно сомнения в души мигрантов и беженцев из Африки, — сказал я, приходя в себя. — Пусть подумают, пусть решают сами, где сыр вкуснее: на родине или в нидерландской мышеловке.

Вера молча крутанула руль и мягко улыбнулась дороге, которую наш «Кадиллак» теперь пожирал километр за километром. За окном плавилось лето. На заправках, где мы останавливались, мимо нас протискивались туристки, вылившие на себя в зной по полведра дезодоранта. Воздух вокруг них превращался в ту самую парфюмерную клоаку, способную удушить целый полк. Я судорожно хватал ртом воздух, поскорее возвращался в салон и утыкался носом в плечо Веры — от неё пахло чистой травой, утренней прохладой и мятой. Настоящее спасение.

— Ну что, Лёня, — Вера поправила зеркало заднего вида. — На Брюссель? — Жми, Верочка. Там нас ждут великие дела.

В столицу Бельгии мы ворвались как раз вовремя. Местные экоактивисты и борцы с колониальным прошлым уже облепили памятник королю Леопольду II, собираясь свалить его с постамента под улюлюканье толпы.

«Внимание, Лёня! Квантовые радары фиксируют акт вандализма! — взвизгнул в подкорке Брейн. — Леопольд, конечно, был тот ещё деспот в Конго, но, если они разнесут этот кусок истории, Бельгия потеряет долю шарма. Спасай монумент, маргинал!»

Я не заставил себя ждать. Выскочив из «Кадиллака» с тяжелым разводным ключом наперевес, я выдал такую тираду на смеси отборного мата, ломаного французского и фризского языка, что мгновенно ввёл толпу в ступор. Пока они пытались переварить, кто этот сумасшедший и почему он защищает их покойного короля на непонятном наречии, Вера эффектно крутанула «Кадиллак», заставив покрышки яростно взвизгнуть. Эффект неожиданности сработал идеально: активисты в ужасе бросились врассыпную, решив, что началась русская интервенция. Леопольд остался стоять на своем постаменте, слегка удивлённо глядя на нас сверху вниз...

В Париже всё повторилось, только в гораздо более крупном масштабе. Но что меня поразило больше всего: среди скандирующих я не разглядел ни одного белого или хотя бы смуглого лица. Похоже, пророчество Распая отчасти сбылось, и подавляющее большинство беженцев и мигрантов из Азии и Африки действительно перебрались в Париж.

Цветные всех мастей стояли плотной стеной вдоль дороги, по которой следовал наш «Кадиллак», и оглушительно скандировали: — Мэйсон! Мэйсон! Мэйсон!

На Эйфелевой башне красовался гигантский плакат на растяжках с портретом девушки и надписью: «Вера Мэйсон, добро пожаловать в Париж!»

«Ого, а у твоих связей в высших сферах отличный вкус на наружную рекламу,” — уважительно присвистнул в подкорке Брейн. — Квазимодо бы разрыдался от зависти. Посмотри на коренных французов, они же рты пооткрывали!»

 Парижане и правда застыли в оцепенении. А мы, не снижая градуса безумия, на полной скорости вылетели на Елисейские поля. Вера вела наш огромный, вальяжный американский «Кадиллак» так, словно это был юркий гоночный карт. Французские жандармы на своих смешных мопедах и полицейские в кепи буквально роняли из рук багеты и свистки. Они пытались махать нам жезлами, но Вера лишь ослепительно улыбалась им в открытое окно, еще сильнее нажимая на газ.

Тяжёлая машина представительского класса закладывала такие виражи вокруг Триумфальной арки, что видавшие виды парижские таксисты крестились на ходу.

Мы оставили позади растерянную полицию, шлейф дешёвого французского парфюма и восхищённые вздохи туристов. Впереди, на самом юге, нас ждал бунтующий, пахнущий морем и криминалом Марсель.

После посещения города моей мечты мне на память осталась ядовито–зелёная метка. Когда перед выездом из Парижа мы проносились через Булонский лес, вводя в ступор жандармов, незадачливый дикий голубь, видно, с перепугу, опорожнился прямо на лацкан моего шикарного белого пиджака. Судя по размеру пятна, это был не голубь, а целый кондор!

На окраине мы наконец поменялись местами. Когда наш «Кадиллак» вырвался из объятий перенаселенного мегаполиса и влился в плотный поток автомобилей на автобане Париж — Марсель, Вера, откинувшись на сиденье, спросила:

— Лео, а где ты вообще научился так хорошо водить?

— Не знаю, — честно признался я, не отводя взгляда от летящей навстречу дороги. — У меня даже прав никогда не было.

— Бывает, — понимающе улыбнулась она.

— Вера, — я на секунду покосился на неё. — У меня есть к тебе одна просьба. Не называй меня, пожалуйста, Лео.

— А как?

— Зови просто — Леонард.

— Ну, для Леонарда твоё время ещё не наступило, — ответила она, загадочно приподняв уголок своих иссиня-чёрных губ.

Я обиделся и больше не проронил ни слова.

Где–то посредине пути к Марселю Вера сама свернула мне сигарету. Я глубоко затянулся и снова плавно впал в транс. Похоже, кроме ядрёной травки на меня безотказно действовало её африканское колдовство — вуду, не иначе.

А Брейн, из последних сил сопротивляясь ментальным чарам Веры, монотонно зудел в моей подкорке, переиначивая чеховских «Трёх сестёр»: «В Марсель, в Марсель, в Марсель!..» — словно на туманном побережье Средиземного моря нас действительно ждало долгожданное освобождение и конец всем нашим мытарствам по старой Европе.