Chapter Fourteen

 

Я практически мало что помню из того, что с нами происходило во время поездок по городам и весям Европы: Берлин, Амстердам, Копенгаген, Брюссель, Париж... Столько было всего ─ встреч, разговоров, непредвиденных ситуаций, ─ и вcе прошло, пролетело как сон!

В память врезались только некоторые деталии из происходящего с нами; например, то, как европеизированные или натуральные африканцы-беженцы встречали и провожали Веру Мэйсон. Она была для них как пчелиная  матка, собиравшая вокруг себя большой африканский рой. Люди группировались вокруг нее плотной массой, некоторые из них подходили к Вере вплотную, прикасались к ней, гладили ее руки, плечи, смотрели доверчиво в ее карие с золотой искоркой глаза и что-то неистово или жалобно нашептывали. И это при том, что сама она страдала гафефобией.

Но самое поразительное, во всяком случае, на мой непрофессиональный взгляд, заключалось в том, что Вера старалась не только понять их всех, но и ответить им так, словно она знала по крайней мере половину из трех тысяч языков, на которых общаются  народы, народности и племена африканского континента. И, поразительно, каждый, обратившийся к ней, уходил удовлетворенным, благодарно кивая головой.

А когда мы ехали в кадиллаке по улице, беженцы-африканцы или мигранты с радостью забрасывали “кортеж Веры”, состоявший из одного только нашего кадиллака, цветами и букетами. Однажды — это было вечером в Амстердаме, — один из букетов бархатных горячих как африканская кровь тюльпанов, предназначавшийся Вере, угодил мне в лицо и у меня под левым глазом образовался синяк — такого же шоколадно-фиолетового цвета как ее кожа.

Увидев этот фингал, Вера засмеялась как ребенок, увидевший что-то из ряда вон выходящее и смешное, мне же было не до смеха. Правда, потом, когда мы пришли в отель, она весь вечер ставила мне примочки из настойки каких-то африканских трав и приговаривала что-то на своем дьявольском наречии. И, представьте, на следующий день я уже мог видеть на этот глаз, хотя синяк сошел только через полторы недели.

В Амстердаме мы нашли пристанище на борту ковчега “Амстердам”, большей рыбацкой шхуне, переоборудованной под плавучую гостиницу. Она стояла на приколе недалеко от Центрального железнодорожного вокзала нидерландской столицы. И там мы с Верой снимали каюту на средней палубе c большим иллюминатором, через который открывались живописные виды на канал и набережную. А ночью, засыпая, мы слушали, как точится вода вдоль борта нашего ковчега.

Местоположение шхуны было очень удобным. По сути, она стояла центре Амстердама, откуда можно было легко добраться в любой конец города. Кроме того, Вера любила пройтись пешком по улицам Амстердама, мимо манящих витрин магазинов и кафе или зайти просто так в один из бутиков модной одежды.

Вера была выше меня на полголовы, а когда обувала туфли на высоком каблуке, то и на целую голову. И когда мы с ней шли по набережной канала Аудезейдс — белый стройный мужчина невысокого роста с легкой сединой и стройная красивая чернокожая женщина с волосами цвета антрацит, — встречные молодые люди, оглядываясь на нас, вероятно, завидуя: девушки — Вере, а парни — мне. Наша пара, несмотря на недавнюю пандемию ковида-19, демонстрировала стабильность и увернность в будущем, что ценится и вызывает зависть у менее удачливых не только в Нидерландах.

“Не задирай носа, не вы одни такие в этом “городе греха!” — бросил реплику Брейн, сам завидуя мне как мужчине и, вероятно, сожалея, что он только мой мозг, и не более того.

Называя Амстердам “городом грехов”, он не ошибся. Впрочем, в наши времена какой город ни возьми, даже самый заштатный, и тот имеет статус “греховного”, разница только в масштабах явных или мнимых грехов...

Как-то, разговаривая и восхищаясь образцами нидерландской архитектуры, особенно танцующими фахверковыми домами семнадцатого века, мы с Верой подошли к базилике Святого Николая-В-Городских-Стенах.        Когда смотришь на это сакральное сооружение с фасадной стороны, глаза непроизвольно останавливаются на огромном витражном окне-розе небесного цвета с барельефами Христа и четырёх евангелистов, как бы сошедших со страниц Нового Завета посмотреть, что творится на этой грешной земле. А две величественные башни-близнецы, стоявшие с двух сторон от входа в храм, кажутся почетной стражей католической веры, Христа и четырех интерпретаторов его учения.

“Глядя на эту базилику, я не вижу главного, что отличает христианские храмовые сооружения” — сказал скептически Леонид, задрав голову, осматривая церковь.

“Что ты имеешь в виду”? — спросила Вера, всматриваясь в архитектурные конструкции базилики.

“Я не вижу главного купола, принимающего сигналы свыше”— сказал он, прищурив глаза.

Мне вдруг захотелось увидеть храм с высоты птичьего полёта и убедиться, насколько Леонид был прав. Я выскользнул из нашего с ним общего тела и стал подниматься выше, словно карабкаясь по фасаду кафедральной церкви, рассматривая лепку и другие детали декора.

Поднявшись наверх, я увидел ещё один барельеф — человеческую фигуру в дорогом церковном облачении с тиарой на голове и жезлом в левой руке. Своими очертаниями он напомнил мне папу римского Урбана II, вдохновителя Крестовых походов, но, скорее всего, здесь был изображен какой-нибудь нидерландский епископ, оказавший поддержку строителям этого собора. «Однако, почему его фигуру водрузили выше изображения Христа и апостолов?» — задал я себе вопрос и, не найдя на него ответа, поднялся ещё выше.

Впереди показался главный купол базилики с крестом в центре. Это  о нем говорил мой брат Леонид. Глядя на купол с высоты, я догадался, почему его не видно с набережной канала Аудезейдс: просто купол расположен в другом крыле здания. Рассматривая его очертания, напомнившие мне приплюснутую сверху «летающую тарелку» инопланетян, я подумал: «А что, если настоятель храма использует это сооружение как приёмник-передатчик и с его помощью общается с высшими сферами?»

Вдруг металлическая кровля храма начала вибрировать, и я услышал мелодичные протяжные звуки низкого тембра. «Вот! Начался сеанс связи!” — решил я, почувствовав щекочущие колебания воздуха. В ту же секунду они вошли в резонанс с той субстанциональной эфемерностью, в виде которой я пребывал на крыше. Это грозило полным распадом моей ментальной сущности и я скатился вниз наподобие шаровой молнии, чтобы вернуться в наше общее с Леонидом тело — в моё место силы и защиты.

Леонид и Вера-Вирджиния стояли у входа в базилику Святого Николая. Оттуда, как из прохладной и темной утробы, на улицу неудержимым потоком лилась органная музыка. Я приближался к ним сзади, и, увидев Веру-Вирджинию со спины, я вдруг открыл для себя не афишируемую особенность женщин: в этом ракурсе они выглядят гораздо более сексуально, чем спереди. Но это открытие я решил оставить при себе.

“Нидерланды и, в частности, Амстердам, невозможно понять, не проникшись их прошлым, ─ говорила Вера, изучая прилавки городского цветочного рынка, куда мы пришли после посещения базилики Святого Николая.  ─ Какие упорство, деловитость и смекалку надо было проявить, чтобы превратить тюльпаны в одну из прибыльных статей экспорта”. 

 “Знаешь, что меня больше всего поражает в характере нидерландцев?” ─ спросил я. ─ “Их постоянная и неустанная борьба с наступающим морем; таким образом, они отвоевали у стихии более семи тысяч квадратных километров земли. А это ни много ни мало порядка двадцати процентов от общей площади страны.

О подвиге нидерландцев писал в первом веке новой эры римский автор Плиний Старший. “Там живут несчастные люди — они делают насыпи и холмы из земли, чтобы их не настиг даже самый сильный прилив», ─ сообщал он миру и Риму...”

“Одним словом, ─ вмешался в разговор Брейн, ─ нидерландцы вытащили себя из болота, как барон Мюнхгаузен...”

“Однако не будем увлекаться историей Нидерландов, ─ сказала Вера, когда на следующий день мы сидели за столиком в легендарном кафе De Koffieschenkerij. Это место мы нашли случайно, гуляя по окрестностям канала Аудезейдс. И узнали, что кафе занимает часть бывшей ризницы церкви Ауде Керк, построенной в 1515 году.

Больше всего мне понравился монастырский сад, который по праву считается одним из лучших «секретных мест» Амстердама. Когда заходишь сюда из оживленных улицы Квартала красных фонарей De Wallen, ты как бы проваливаешься в мир абсолютной тишины, охраняемый старинной кирпичной кладкой и цветущими розами. Нечто подобное я испытал в молодости на даче в районе Большого Фонтана Одессы.

“Ничего страшного, развлечемся немного и опять займемся работой”, ─ сказал я, успокаивая Веру. И после короткого размышления, понял, почему она нервничает. В прошлый раз, когда мы зашли в эту “Кофейню” и сели за свободный столик, я заказал четыре кофе и четыре порции яблочного пирога. Услышав мой заказ, Вера не скрыла удивления. “Ты что, выпьешь две чашки кофе и съешь две порции яблочного пирога”? ─ спросила она.

Я тоже посмотрел на нее с недоумением, мол, что тебе не нравится? И только после этого до меня дошло, что я допустил оплошность. Заказывая четыре кофе и четыре яблочных пирога, кроме Леонида и Веры, я имел в виду еще и себя, Леона, а также Брейна.  

 Да, в жизни мы, двое, присутствуем опосредовано: я, Леон Лупо – как фантом, обозначенный только фальшивым румынским паспорта, который Вера подарила Леониду. А Брейн, это наш с Леонидом мозг, один на двоих, но и этого, как мне кажется, достаточно.

Однако для меня эта оплошность высветила важный психологический момент: я стал воспринимать нас двоих как субъектов, полноправных членов нашего маленького сообщества. Так что дело не в кофе с яблочным пирогом, а в чем-то гораздо большем...

Пока я разбирался в самом себе, Вера-Вирджиния занялась исполнением своей непосредственной миссии в Нидерландах. Грубо говоря, работой по поиску и объединению в одну большую группу квалифицированных кадров и мотивированных людей, готовых вернуться на африканский континент ради его возрождения. А по большому счету она решила запустить процесс “утечки мозгов” из Европы обратно в страны их исхода.

 Как-то вечером во время ужина с администратором нашего ковчега Лукасом Ван Янсоном, ─ он что называется запал на Веру-Вирджинию, то есть влюбился в нее по уши с первого взгляда, как только мы впервые взошли на борт его ковчега! ─ Вера, рассуждая на тему беженцев и мигрантов из Африки, сказала, обращаясь ко мне...

Впрочем, стоп! Вернемся к ужину с капитаном Янсоном. Насколько я помню, небольшая кают-компания шхуны не пахла так, как пахнут все старые обитаемые суда такого типа — просмоленным деревом, речной сыростью и тонким, едва уловимым ароматом дизеля из машинного отделения, стол с расставленными на нем алюминиевыми мисками с макаронами по-флотски и граненые стаканы с дымящимся крепким чаем...

Нет, здесь, в Амстердаме, законы жанра были нарушены. Запах сырости, доносившийся из канала, действительно, был, но никакого аромата дизеля, шхуна была подключена к городской электро ─ и газовой сетям.

Однако медь иллюминатора были действительно начищена до блеска и отражала ровное пламя свечей, был стол и в центре стола, на тяжелой скатерти, исходил паром запеченный палтус в белом вине, окруженный тарелками с дымящимся стамппотом ─ грубо размятым картофелем с капустой, шпинатом и морковью.

Капитан Лукас Ван Янсон, рослый голландец с обветренным лицом и аккуратной шкиперской бородкой, разливал по рюмкам «Женевер». Но смотрел он только на Веру-Вирджинию. Она сидела прямо, как королева на чужом пиру, и ее антрацитовые волосы в полумраке кают-компании казались отлитыми из базальта.

— В Нидерландах говорят: если у тебя есть море, ты никогда не будешь голодным, — Лукас протянул рюмку Вирджинии, его пальцы на секунду задержались чуть дольше положенного. — Прошу вас, Вера. Это палтус из Северного моря. Мы, голландцы, простые люди, любим сытную еду, но для такой гостьи я попросил кока добавить немного колониальных специй.

Вирджиния изящно приняла рюмку, чуть пригубила и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у мужчин на амстердамских набережных перехватывает дыхание.— Вы называете это простотой, капитан? — ее голос прозвучал низко и бархатисто. — Мне кажется, в этой простоте скрыта огромная сила. Сила людей, которые отвоевали свою землю у океана.

— Вы чертовски правы, — Лукас просиял, его глаза азартно блеснули. — Мы построили дамбы и заставили воду отступить. Мы управляем стихией...

Я молча наблюдал за ними, крутя в руках свою рюмку. И в голове тут же проснулся внутренний брат-близнец, тот самый скептик, который любил цитировать Миру.

«Управляют они стихией, как же, — хмыкнул внутренний голос. — Посмотрел бы я на твоего Лукаса на дунайской весельной лодке, когда волна бьет в борт так, что трещат шпангоуты. Пыль в глаза... Они думают, что приручили планету, а Вера хочет повернуть ее вспять».

— Леонид, что вы притихли? — Лукас перевел взгляд на меня, заметив мою отстраненность. — Наверное, на ваших восточных судах ужин выглядит иначе?

— Иначе, капитан, — спокойно ответил я, кивнув на палтуса. — В бытность Советского Союза на больших рыболовецких траулерах ходили женщины, они там шкерили только что выловленную рыбу и паковали ее в консервные банки. А когда на борту появлялась женщина такого масштаба, как Вирджиния, компасы начинали врать. Магнитная аномалия, понимаете?

Лукас громко рассмеялся, оценив морскую метафору, и снова повернулся к Вере:

— Магнитная аномалия... Абсолютно верно! Вера, вы заставляете стрелку моего компаса крутиться без остановки. Расскажите, что ищет такая женщина в нашем старом, скучном Амстердаме?

Вирджиния медленно опустила вилку. Она посмотрела на Лукаса, затем на меня, и в ее глазах на мгновение промелькнула та самая пугающая глубина, ради которой она и явилась в Европу, несмотря на усиливающееся с каждым днем движение «Европейские патриоты против исламизации Запада»

— Я ищу здесь людей, капитан, — тихо, но отчетливо сказала она. — Людей, которые помнят, что такое настоящий океан, и готовых вернуться к своим истокам. Тех, у кого хватит смелости поплыть против течения.

Лукас на секунду замер с поднятым бокалом, завороженный ее тоном. Он еще не понимал, что эта роскошная женщина говорит не о романтике, а о тектоническом сдвиге, который сотрет привычный ему сытый мир.

А я, в лице Леонида Петренко, смотрел на них обоих и думал, вспоминая еще не наступившее будущее: «Мира права, вокруг полно идиотов. Но и Лео тоже прав —[AA1]  среди них встречаются капитаны, готовые пойти на дно ради одной женской улыбки».

“Так вот, Леня, ты человек проверенный, ─ говорила мне слегка захмелевшая Вирджиния, когда мы вернулись в нашу каюту после ужина у капитана Янсона. ─ Я тебя выбрала из многих и предложила работу в Конгрессе африканских женщин. Ты, надеюсь, счастлив, что поехал со мной в Европу...

 “Без комментариев,” ─ сказал я и привлек ее к себе. Она прильнула ко мне и впилась губами в мои губы. Через минуту она отпрянула, посмотрела мне в глаза и снова прильнула ко мне и наши тела соединились в одно.

Мы любили друг друга с радостью и отчаянием молодых любовников. А когда она повернулась ко мне спиной, так, что два моих шара для игры в пинг-понг сошлись в ритмичном движении с ее двумя мячами для игры в регби, я понял, что она прочитала мысли Лео, возникшие у него после того, как, спустившись с кровли Церкви Святого Николая-В-Городских-Стенах,  он увидел ее со спины...

Усталые и счастливые мы откинулись на подушки, в наступившей тишине были слышны только наше парное прерывистое дыхание и шум воды за бортом нашего ковчега.

 — Да, Леонид, я выбирала тебя из многих. Ты не случайно оказался в Конгрессе африканских женщин и стал моей правой рукой, — признавалась Вера-Вирджиния, перебирая мои волосы. — На нашем «ковчеге» ты самый надежный, проверенный в деле друг. Верю: именно такие люди способны дать Африке импульс сильнее любых финансовых субсидий.

«Вот она, истина! Открылась, как хлопковая коробочка, из которой сначала прядут крепкую нить, а потом вьют смертельную петлю», — тут же съязвил Брейн.

Не обращая внимания на его иронию, я думал о том, что в Нидерландах мирно уживаются представители более ста тридцати национальностей. Большинство из них — выходцы из бывших голландских колоний. Африканская диаспора обосновалась на юго-востоке Амстердама, в районе Бейлмер.

 Трезво оценив социальное и экономическое положение жителей этого «нидерландского рая», Брейн мимоходом заметил: «Трудно вам будет убедить их вернуться на родину…»

 Тем не менее мы с Верой разработали четкий план действий, сфокусировав внимание на главных узлах коммуникации. Прежде всего это Амстердамский и Врийский университеты, где учатся сотни африканских студентов. Далее — культурно-национальные землячества, религиозные общины и афроцентричные церкви, где службы напоминают рок-концерты, но именно они остаются центрами доверия. Не забыли мы и местные культурные платформы. Кроме того, неоценимую поддержку нам оказали международные организации, курирующие программы добровольного возвращения беженцев, трудовых мигрантов и экспатов на родину.

Руководство общины Амстердам-Зуидост во главе с председателем Таней Ядханишансинг сразу поддержало миссию Конгресса африканских женщин. Благодаря Тане у Веры появился собственный офис, и работа закипела — точно так же, как в Германии.

На собраниях Вера выступала с программной речью «Африка — наш дом», показывая фильмы и фотографии, раскрывающие невероятную красоту континента. Особое внимание она уделяла девственным джунглям в бассейне реки Конго и Гвинейского залива.

— Африканские джунгли — это целый континент внутри самой Африки! — Вера говорила с горящими глазами, указывая на экран, где сменяли друг друга кадры с леопардами, стадами лесных слонов и величественными гориллами в густом тумане. — Но парадокс в том, что сами коренные жители почти ничего о них не знают. Мы оторваны от корней! А ведь это наш общий дом.

Она сделала паузу, всматриваясь в лица слушателей, и остановила взгляд на юноше в первом ряду. Он сидел неподвижно, завороженно глядя на яркие снимки зелени.

— Вот вы, молодой человек, — Вера шагнула к нему, сделав голос мягче. — Как вас зовут? Абас? Скажите, Абас, вы  хоть раз видели эти джунгли? Слышали их шум?

Зал затих. Абас растерялся под прицелом десятков глаз, его плечи напряглись. Он смущенно опустил взгляд, словно в чем-то провинился, и тихо, но отчетливо произнес:

— Я из Сомали, Вера... У нас нет джунглей. Там, откуда я родом, только выжженная земля и бескрайние красные пески. Я никогда в жизни не видел столько деревьев, сколько сейчас на ваших фото.

По залу пронесся тихий вздох. Слова юноши попали в самую точку, обнажив главную боль изгнанников: они открывали для себя родную Африку заново, здесь, на чужбине, в холодном Амстердаме.

 Наша активность быстро превратила Конгресс из амбициозного стартапа в опасного игрока. Первыми забили тревогу международные фонды: в наших программах добровольного возвращения они увидели опасного конкурента, перехватывающего гранты. Следом ополчились церковники. Влиятельный пастор пятидесятников, преподобный Кизи, узрев, как редеет его паства, объявил Вере настоящую войну. Он публично обвинил её в тайной пропаганде культа вуду, официально запрещенного в ЕС.

Но Вера не шла на компромиссы. Она атаковала крупных геополитических хищников: жестко критиковала Китай, истощающий ресурсы континента, и открыто осуждала Россию, разжигающую военные конфликты в Сахеле и Мали. Врагов становилось слишком много.

Развязка наступила, когда мы решили устроить короткую передышку и отправились на знаменитую Нидерландскую дамбу Афслёйтдейк. Мы арендовали небольшой парусный катер, чтобы выйти в залив. Всё произошло мгновенно. Резкий, неестественный хлопок — и наш подвесной мотор «Ямаха» превратился в груду дымящегося железа. Следом с диким треском лопнул такелаж, рулевое управление заклинило, а падающая мачта едва не раздавила нас, разорвав паруса в клочья. Судно потеряло ход, нас швырнуло на палубу. К счастью, мы отделались лишь ушибами и испугом, но ледяной ветер с Северного моря принес четкое понимание: это было не случайное совпадение. Это было предупреждение...

 

 

 

 

---

 [AA1]