Глава 17

 

Оставив Елисейские поля за спиной, Вера вырулила на малознакомую улицу, и вскоре мы оказались в лесопарковой зоне. «Кадиллак» остановился у трехэтажного старинного особняка.

— Это пригород Парижа, сравнительно тихий уголок, — сказала Вера, закинув руки за голову и сладко потянувшись. — Я всегда останавливаюсь в этом особняке, когда бываю в Париже.

— Чудесное место, — согласился я. — Если бы мне предложили выбирать, где жить, я бы остановил свой выбор на этом уголке Франции.

— Да, прекрасное место, кроме того, в левом крыле этого здания располагается парижская штаб-квартира Конгресса африканских женщин, — сказала Вера. — Сейчас мы поднимемся в наш номер, я переоденусь и пойду в офис, надо спланировать наши действия на ближайшую перспективу.

Вера ушла в штаб-квартиру «Конгресса», а я остался один. От нечего делать, скучая, я подошел к книжной полке и взял первую, попавшуюся мне в руки книгу. Это был роман Франсиса Карко «От Монмартра до Латинского квартала». Устроившись с ним на диване, я открыл страницу и тотчас уловил едва заметные вибрации — это Брейн спешил мне на помощь.

— Лёня, ты не знаешь французского языка, давай я тебе помогу, — предложил он. И  стал читать, переводя текст на понятный мне язык:

— «От Монмартра до Латинского квартала, несомненно, далеко. Очень далеко — дальше, может быть, чем думают. Но если такой человек, как я, желает собрать свои воспоминания, то лишь в этих местах он найдет самые богатые и пестрые из них», — прочитал он.

— Интересное заявление, у нас впереди долгая дорога, — сказал я

— Увы, Лёня, у нас мало времени, поэтому я буду читать только избранные места, — заявил Брейн доверительно и продолжил:

— «Как сладко вспоминать. С каким умилением вызываешь из мрака прошедшего для себя самого и для нескольких друзей этот хмель молодости, это упоение и трудом, и радостью в двадцать лет».

— Как это здорово: «Хмель молодости»! — сказал я, вспомнив свои двадцать лет.

Я как раз демобилизовался из армии, вернулся в Одессу и устроился на работу докером в одесский порт. Но, как и всем в этом возрасте, мне хотелось чего-то большего. Однажды я встретил парня, которого знал еще до службы. Он учился в художественном училище и жил в студенческом общежитии. Я периодически приходил к нему в гости и там познакомился с его товарищами, а с некоторыми из них подружился.

Когда я ушел с порта, они предложили мне работу: позировать обнаженным на уроках живописи. Оказалось, что быть натурщиком, сидеть или стоять неподвижно несколько часов в одной позе, пока тебя рисуют или пишут маслом — тяжелая работа. И платили за нее гроши.

— Да, Лёня, «От Монмартра до Латинского квартала» — это книга воспоминаний, — уточнил Брейн. — Франсис Карко пишет о Париже, о своей молодости, о писателях и художниках, которых знал и с которыми дружил.

Я внимательно всматривался в текст, отпечатанный на хорошей мелованной бумаге, пытаясь увидеть между строк тех, о ком писал Франсис. И в этих тщетных попытках увидеть невидимое, мне помогали Брейне, читая текст, и сам автор текста: «Я не мог оторвать глаз от этого грубыми мазками нарисованного светом портрета. Сколько в нем было страстной скорби, сколько напрасного жара, значительности, правды! А между тем — это был не только портрет, но живой портрет во весь рост, от старых стоптанных туфель, в которые был обут Утрилло, от подвязанных бечевкой брюк, сорочки без воротничка, жилета в пятнах, — до волос, которые он часто отбрасывал рукою назад со лба».

— Отличная живопись словом, — сказал я, восхищаясь талантом автора. — Как выпукло, как точно, до мельчайших деталей, он изобразил своего друга Мориса.

Брейн продолжал читать книгу, транслируя мне ее содержание. А когда какие-то фрагменты мне нравились, я просил его прочитать их снова, как, например, этот: «Но и далекий от Монмартра Латинский квартал полон призраками, живыми, смеющимися, всегда имеющими власть вызвать в вашей душе горькое опьянение прошлым. Не будь они призраками, мысль написать эту книгу меня бы ничуть не соблазняла…»

— Мне, Брейн, понравились эти рассуждения Франсиса о призраках, — сказал я, не без грусти.

— Это потому что ты сам водишься с ними как с живыми, — ответил он мне, вероятно, вспомнив о призраке дедушки Степана.

Наконец, вернулась Вера, и мы прекратили чтение.

— Как дела? Как твои парижские коллеги? Намечается что-то новенькое? — спросил я, все еще мысленно и душевно оставаясь где-то между Монмартром и  Латинским кварталом.

— Да, Леня, мои парижские коллеги отлично поработали, — сказала удовлетворенно Вера. — Более того, они готовят мою встречу с африканской диаспорой Парижа. И, знаешь, где она состоится?

— Ума не приложу!

— В лучшем концертном зале Парижа «Олимпия», — заявила, торжествуя, Вера.

Я чуть не свалился с дивана и переспросил, смущаясь:

— Ты это серьезно? В зале, в котором выступают только одни мировые знаменитости?

— А я чем хуже? — спросил она, стоя вполоборота ко мне, сверкнув своим левым янтарным глазом.

— Ты не хуже, Вера, ты лучше всех! Я тобой просто горжусь, милая…

—То-то же!— сказала она и направилась в ванную.

Потом мы сытно пообедали в местном ресторанчике, напоминавшем бистро, где кормили провансальскими блюдами, и пошли отдыхать. После Брюсселя и долгой поездки по дождливому северу Франции хотелось просто побыть в тишине и полежать на чистой, накрахмаленной постели.

Облокотившись на подушку и подперев ладонью подбородок, Вера смотрела, не мигая на меня, словно изучая. В ее глазах цвета темно-коричневого янтаря читались вопрос и удивление.

— Не знаю, Лео, что я в тебе нашла?

— И я, Вирджиния, не знаю, что я нашел в тебе! — ответил я и, бросившись к ней, перевернул ее на спину.

Я стал целовать ее грудь, ареолы шоколадно-бархатного цвета, ее соски, темные и упругие, как бобы какао, плоский, с изящной раковинкой пупка живот…

Она, обхватив мою голову двумя руками, постанывала от удовольствия и повторяла:

— Еще, Лео, еще, Лео, еще…

— Ты назвала меня именем моего брата, Лео. Не значит ли это, что ты разлюбила меня? — спросил я, приблизившись к ее лицу и глядя в ее бездонные негритянские глаза.

— Что ты такое говоришь — разлюбила! Ты и твой однояйцевый брат Лео существуете в одном и том же теле, и это тело нельзя разделить на два. Следовательно, я люблю вас обоих в одном лице. И когда я говорю «Лео», я подразумеваю Леонида, и наоборот: когда я говорю «Леонид», я подразумеваю Лео…

Я промолчал, не пытаясь понять, когда она говорит правда, когда лжет или когда шутит. Трудно, даже невозможно заглянуть в душу женщины.  Мы повалялись еще с полчаса в постели и Вера предложила:

— Давай пойдем, погуляем по Парижу, кто знает,  когда еще нам выпадет такая удача, оказаться вместе в этом городе.

Оставив Кадиллак на стоянке, мы взяли такси.

— Вам куда? — спросил мужчина в черном берете, редком для сегодняшнего Парижа, с шарфом на шее и медицинской маской на лице.

— Куда угодно, только не на Марсово поле, — сказала я.

Мужчина кивнул, его глаза над белой маской приветливо сощурились.

— Хорошо, — ответил он. — Я отвезу вас на Avenue des Champs-Élysées, туда дорога не так перегружена.

Он плавно выкрутил руль, и машина мягко влилась в плотный парижский поток. За окном замелькали серые фасады зданий, украшенные коваными балкончиками и цветами в кадках.

— Сейчас Париж совсем не тот, что раньше. Эти маски, пустые террасы,  — делился своими впечатлениями таксист. — Иногда, кажется, что мы все играем в каком-то странном фильме.

Когда такси проезжало по верхней части Елисейских полей, где сосредоточены флагманские магазины мировых брендов, я увидел знакомую вывеску: «Tiffany & Co.»; и попросил таксиста остановиться. Мы вышли из машины и я тут же, на тротуаре, поцеловал Веру по-французски. И память услужливо перенесла меня назад, в тот странный день, когда нечто подобное уже происходило со мной.

Это было описано в третьей главе моего затянувшегося сна: не успел я тогда выбросить скорлупу от третьего яйца в мусорное ведро, как над шипящей сковородой возникла стереоскопическая самодвижущаяся картина. Главными персонажами той короткометражки были двое: молодой человек и симпатичная темнокожая девушка. Они шли по Avenue des Champs-Élysées в сторону Триумфальной арки и целовались под сенью каштанов. И вот теперь все повторилась в точности до деталей, словно мы из того давнего сна каким-то чудесным образом переместился на то же самое место. И я, и чернокожая девушка снова идем мимо витрины «Tiffany & Co.», и также целуемся, и каштаны Парижа шумят над нашими головами.

— Ты действительно ничего не помнишь? — спросил я Веру.

— Честное слово, ничего! — сказала она.

Я поймал другое такси, и едва мы сели в салон, бросил водителю:

— Площадь Трокадеро…

— Идем, — уверенно сказала Вера, когда мы прибыли на место и стояли в нерешительности у входа в ресторан «Le Café de l'Homme».

Этот ее уверенный, не терпящий возражений тон мгновенно напомнил мне о Нидерландах и озере Эйсселмер, где на нас было совершено покушение. Тогда, среди сырого голландского пейзажа, этот голос спас нам жизнь. Сейчас же он звучал как приглашение в совершенно другую, но не менее опасную игру.

— С террасы этого заведения открывается лучший вид на «Железную леди», — добавила она, успокаивая или подбадривая меня.

Мы сели за свободный столик и заказали Rosé Réserve. Название бледно-желтого вина, пускавшего пузырьки, мне, привыкшему к брют одесского разлива с привычным вкусом углекислого газа, ничего не говорило. Я сделал глоток и посмотрел на Веру. Она поняла меня без слов.

— Не расстраивайся, дорогой, — сказала она.

Я взглянул в ее глаза, но она отвела взгляд, скромно утопив его в бокале с вином. Она хотела, догадался я, назвать меня по имени, но, засомневавшись, какое из двух имен выбрать — Леонид или Лео, — и обратилась ко мне просто «дорогой».

— Дорогой, — продолжила она. — Я понимаю, тебе трудно сразу разобраться в букете Rosé Réserve. Но ты не расстраивайся, я тебе помогу.

Она приподняла бокал, плавно покачав его в руке, так что бледно-желтые пузырьки заплясали в золотом свете Эйфелевой башни. Ее длинные пальцы матово контрастировали с прозрачным хрусталем.

— Понимаешь, Лё... — она едва заметно запнулась, но тут же исправилась, ослепительно улыбнувшись, — это вино не пьют, чтобы заглушить жажду. Прислушайся к первому ощущению. Это не та грубая углекислота, к которой ты привык на черноморском побережье. Сначала идет легкая, почти неуловимая нотка дикой малины и белой смородины. А на самом финише — едва заметный привкус пряных трав, которые растут на каменистых склонах Прованса, и лесного ореха.

Я сделал еще один глоток, пытаясь сквозь привычный скепсис уловить эту самую прованскую малину с привкусом ореха. Вино действительно мягко покалывало язык, но куда больше меня пьянил чистый аромат ее собственного тела с едва уловимым, горьковатым шлейфом той самой африканской самокрутки, которую она выкурила в «Кадиллаке».

— Не люблю я лесные орехи, — сказал я.

И первое, что я увидел, открыв глаза, была массивная Эйфелева башня, издали напоминавшая дебелую деревенскую бабу. Она стояла во весь свой рост, некрасиво раздвинув толстые короткие ноги. А вокруг нее сновали как помешанные сотни туристов; одни штурмовали очереди у лифтов, другие бегали как оглашенные и щелкали фотоаппаратами, делая снимки «на память» на фоне ажурно склепанного железа.

— Ну, ты не прав, Леня, — возмутился Брейн, уловив мои нелицеприятные мысли о «Железной деве». — Детище Гюстава Эйфеля, Мориса Кёхлена и Эмиля Нугье — это символ Парижа и Франции!

 — Произошло это чисто по недоразумению, Брейн, — сказал я. — И согласно законам классической психологии.

— Ты на что намекаешь! — возмутился он, напрягая извилины.

— Если из дня в день, из года в год убеждать людей в том, что какой-то предмет или сооружение, в данном случае, это Эйфелева башня — это гениальное творение, то даже самый тупой и «не просыхающий пьяница и тот согласится с таким утверждение, — сказал я. — В крайнем случае, он сделает это из чувства самосохранения.

— Ну, что же, мой первый эксперимент с распознаванием букета вина не удался, — сказала Вера−Вирджиния. — Попробуем в другой раз.

— А в чем ты пойдешь в «Олимпию» на встречу с африканской диаспорой? — спросил я и критически посмотрел на ее простую кашемировую блузу, джинсы, кроссовки.

— Пойду, как есть, — ответила, не задумываясь, она.

— Нет, Вера, так не пойдет! — возмутился я. — На подиум «Олимпии» ты должна выйти как королева.

— И с бриллиантовой диадемой на голове? — пошутили она.

— Ну, зачем с диадемой! Ты должна подойти к трибуне в скромном платье цвета беж, с глубоким декольте и с разрезом вдоль ноги справа, — сказал я. — Таким большим, чтобы в процессе движения твое бедро, выглядывая в этом разрезе, восхищало мужчин в зале и вызывало зависть у женщин. Кроме того, там будет присутствовать весь дипломатический корпус из стран южнее Сахары. Многие из них высоко ценят красоту женщины.

Вера-Вирджиния удивлённо приподняла свои безупречные чёрные брови. В её глазах, только что затуманенных винным экспериментом, снова вспыхнул тот самый опасный огонёк лидера, который я так хорошо знал.

Она сделала ещё один глоток Rosé Réserve, задумчиво покатала жидкость на языке — на этот раз уже без моих лесных орехов — и поставила бокал на белоснежную скатерть.

— Разрез на бедре, Лёня? — она тихо, бархатно рассмеялась, и этот смех полностью стёр напускную строгость её кашемировой блузы. — Ты хочешь, чтобы послы Конго, Нигерии и Сенегала забыли текст нашего манифеста и думали только о моих ногах? Политическая дипломатия — тонкая штука, но я не думала, что ты предложишь использовать такое... тяжёлое оружие.

— Это не оружие, Вера. Это законы всё той же классической психологии, — парировал я, кивнув в сторону сияющей башни. — Если старая Европа привыкла видеть в Африке только просителя в скромных одеждах, ты должна сломать этот стереотип в первую же секунду. Твой вид должен кричать о силе, свободе и роскоши. А бежевый цвет идеально подчеркнёт твою тёмную кожу.

Вера на секунду отвела взгляд, всматриваясь сквозь стекло террасы на суетящихся внизу туристов, а затем снова посмотрела на меня. На её губах блуждала загадочная улыбка домохозяйки, которая прямо сейчас мысленно сворачивала пространство парижских модных бутиков Вандомской площади.

— Знаешь... а в твоих словах есть рациональное зерно, — медленно произнесла она, протягивая руку и слегка касаясь моих пальцев. — Брижит Макрон наверняка выберет что-то ультра-строгое от Louis Vuitton или Chanel. На её фоне беж с дерзким разрезом будет выглядеть как открытый вызов. Ладно, Леонид. Убедил. Но учти: если завтра на подиуме «Олимпии» кто-то из дипломатов потеряет дар речи и сорвёт подписание соглашений по кобальту — виноват в этом будешь исключительно ты.

Я улыбнулся и крепче сжал её тёплую ладонь. Ночной Париж за окном продолжал жить своей суетливой ковидной жизнью, но здесь, на высоте Трокадеро, наш план штурма «Олимпии» только что обрёл свою идеальную, соблазнительную форму.

— Да, Брейн, надо купить Вере платье, — уверенно произнёс я, глядя на её кашемировую блузу и мысленно примеряя на неё образ будущей королевы «Олимпии». — Скромное, но элегантное, подчеркивающее ее дикую африканскую красоту...

Вера лукаво прищурилась, и в её глазах цвета темно-коричневого янтаря промелькнуло то самое выражение, с которым она за секунду сжимала километры трассы Брюссель — Париж.

— Купить платье в Париже в одиннадцать часов вечера, да ещё и во время ковидного комендантского часа? — она тихо рассмеялась, делая последний глоток Rosé Réserve. — Лёня, ты либо сумасшедший, либо слишком веришь в мои пространственные фокусы. Все бутики на Вандомской площади и авеню Монтень наглухо закрыты, а жандармы на мопедах только и ждут нарушителей. — О, мадемуазель Мейсон, вы недооцениваете ресурсы, скрытые в цифровом поле этой стареющей империи, — внезапно ожил в моей голове Брейн, заставив меня слегка вздрогнуть. — Если розничная торговля Франции спит под замком санитарных протоколов, то закрытые шоурумы высокой моды для особых клиентов работают круглосуточно. Леонид, обратите внимание на навигатор. В трёх кварталах отсюда, на рю де Фабур Сент-Оноре, прямо сейчас горит свет в закрытом ателье одного известного ливанского кутюрье. Его вечерние коллекции — это как раз то, что вы описали: шёлк, безупречный крой и первобытная роскошь. Я уже отправил им зашифрованный запрос от имени Парижского филиала Конгресса африканских женщин. Нас ждут.

Я бросил на стол несколько купюр, щедро перекрывающих счёт за недопитое вино и «лесные орехи», и поднялся, помогая Вере выйти из-за стола.

Когда мы спустились к парковке, наш монументальный «Кадиллак» встретил нас глухим, надёжным урчанием заведённого мотора. Дед Степан, соткавшийся в полумраке заднего сиденья, одобрительно крякнул и поправил пилотку, как только мы захлопнули тяжёлые двери:

— И то верно, Лёня. Бабе на парад в треухе и галифе нельзя. Девка у тебя видная, под стать кавалерии. Одень её так, чтоб у этих французских министров челюсти поотпадали. Машина плавно сорвалась с места, разрезая пустые, залитые неоновым светом и июльским дождём улицы Парижа.