Глава четырнадцатая (божественная)

 

 

 

Я мало что помню из того, что происходило с нами во время наших поездок по городам и деревням Европы: Берлин, Амстердам, Копенгаген, Брюссель, Париж…

Всего было так много — встречи, разговоры, непредвиденные ситуации — и все это пролетело, как сон! В моей памяти запечатлелись лишь некоторые детали. Например, как Веру-Вирджиню Мейсон встречали и провожали беженцы из Африки. Для них она была словно пчелиная матка, собиравшая вокруг себя большой африканский рой. Люди толпились вокруг нее, некоторые подходили к ней вплотную, прикасались, гладили ее руки и плечи, доверчиво смотрели в ее карие глаза с золотистым блеском и что-то шептали отчаянно или жалобно. Это было тем более примечательно, учитывая, что сама она страдала гафефобией.

Но самое поразительное, по крайней мере, для моего неискушенного взгляда, было то, что Вера пыталась не только понять всех, но и ответить так им, как будто она знала, по меньшей мере, половину из трех тысяч языков, на которых говорят на африканском континенте. И, что удивительно, все, кто обращался к ней, уходили довольными, кивая в знак благодарности головами.

А когда мы ехали по улице на «Кадиллаке», африканские беженцы и мигранты с радостью осыпали нашу машину букетами цветов. Однажды — это был вечер в Амстердаме — один из букетов бархатистых тюльпанов, горячих, как африканская кровь, предназначался для Веры, но попал мне прямо в лицо, оставив синяк под левым глазом, который совпадал с глубоким фиолетовым оттенком кожи Веры.

Она смеялась, как ребенок, увидевший что-то необычное и смешное, мне же было не до смеха. Правда, позже, когда мы добрались до отеля, она весь вечер прикладывала к моему лицу компрессы с какой-то африканской травяной настойкой и что-то бормотала на своем дьявольском языке. И представьте себе, на следующий день я смог открыть глаз, хотя синяк заживал еще полторы недели.

В Амстердаме мы остановились на борту «Амстердама» — большой рыбацкой шхуне, переоборудованной в  плавучий отель, и пришвартованной недалеко от Центрального вокзала голландской столицы. Наша каюта находилась на средней палубе, и в ней был большой иллюминатор, из которого открывался живописный вид на канал и набережную. А ночью, засыпая, мы слушали, как вода плещется о борт нашего ковчега.

Расположение шхуны было невероятно удобным, что обеспечивало нам легкий доступ в любую часть города. Вера любила гулять по улицам, мимо привлекательных витрин магазинов и кафе, или заглядывать в модные бутики, чтобы просто посмотреть на последние новинки, — и уйти, ничего не купив.

Она была на полголовы выше меня, а когда надевала туфли на высоком каблуке, то и на целую голову выше. И когда мы шли вдоль канала Оудезейдс — стройный, невысокий белый мужчина с легкой сединой и поразительно красивая чернокожая женщина с волосами антрацитового цвета, — молодые люди поглядывали на нас, вероятно, с завистью: девушки на Веру, парни на меня. Как пара, несмотря на недавнюю пандемию COVID-19, мы излучали стабильность и уверенность в будущем — качество, которое ценят и которому завидуют менее удачливые люди, и не только в Нидерландах.

«Не зазнавайся; ты не единственный счастливчик в этом „городе грехов“!» — сказал мой Мозг, добавив, что завидует мне как мужчине и, вероятно, сожалеет, что он всего лишь мой мозг и ничего больше.

Он не ошибся, назвав Амстердам «Городом греха». Однако в наши дни любой город, даже самый провинциальный, может считаться «грешным» — разница лишь в масштабе грехов, реальных или мнимых.

Однажды, беседуя и восхищаясь образцами голландской архитектуры, особенно танцующими фахверковыми домами XVII века, мы с Верой подошли к базилике Святого Николая - Внутри Городских - Стен.

Когда смотришь на фасад этого священного здания, взгляд невольно останавливается на огромном витражном окне-розе небесного оттенка и барельефах Христа и четырех евангелистов. Они выглядят так, словно только что сошли со страниц Нового Завета, чтобы увидеть, что происходит на этой грешной земле.

Две величественные башни-близнецы, стоящие с двух сторон входа, казались почетной стражей католической веры, Христа и четырех толкователей его учения.

«Глядя на эту базилику, я не вижу определяющих черт христианской архитектуры», — скептически заметил Леонид, запрокинув голову, чтобы лучше рассмотреть церковь.

«Что ты имеешь в виду?» — спросила Вера, разглядывая замысловатый орнамент базилики.

«Я не вижу главного купола — того, который принимает сигналы Свыше», — сказал он, прищурив глаза.

В тот момент я, как Лео, наблюдавший за происходящим из нашего общего с братом тела, почувствовал непреодолимое желание увидеть храм с высоты птичьего полета, чтобы проверить, прав ли Леонид.

Оставив наше общее с братом тело, я начал подниматься по фасаду собора, рассматривая его лепные украшения и декоративные детали. Поднявшись выше, я увидел еще один барельеф: человеческая фигура в роскошных церковных облачениях, в тиаре и с посохом в  левой руке. Ее силуэт напомнил мне Папу Урбана II, инициатора крестовых походов, хотя, скорее всего, это было изображение какого-то голландского епископа, финансировавшего строительство собора.

«Но почему его фигура помещена выше Христа и апостолов?» — подумал я. И, не найдя ответа, я продолжил восхождение. Вскоре в поле зрения показался главный купол базилики, а в центре возвышался крест. Это было именно то, о чем говорил Леонид. Взглянув вокруг, я понял, почему его не было видно с набережной канала Оудезейдс: он просто находился в другом крыле здания.

Изучая очертания купола, которые поразительно напоминали инопланетную летающую тарелку, сплющенную сверху, — мне пришла в голову мысль: «А что, если настоятель этой церкви использует купол в качестве приемника-передатчика для связи с высшими мирами?»

Внезапно металлическая крыша храма начала гудеть, и я услышал мелодичные, протяжные, низкие звуки.

«Вот! Сеанс общения начался!» — подумал я, чувствуя покалывающие вибрации в воздухе. В тот же момент они начали резонировать с субстанциальной эфемерностью, в виде которой я обитал на крыше.

Это грозило полным распадом моей энергетической сущности, после чего я мог превратиться в ничто. Поэтому, подобно шаровой молнии, я скатился вниз, чтобы, когда понадобиться, вернуться в тело, которое я делил с Леонидом, — место моей силы и защиты.

Леонид и Вера-Вирджиния стояли у входа в базилику Святого Николая, откуда, словно из прохладного, темного чрева на улицу выплескивался неудержимый поток органной музыки.

Наблюдая за Верой со спины, я вдруг открыл для себя скрытую истину о женщинах: с этого ракурса они выглядят гораздо сексуальнее, чем спереди. Но я решил сохранить это открытие в тайне.

«Нидерланды и Амстердам, в частности, невозможно понять, не погрузившись в их прошлое! Это какую же надо было проявить настойчивость и изобретательность, чтобы обыкновенные тюльпаны превратить в сверхприбыльный экспортный товар», — не переставала восхищаться голландцами Вера, когда после базилики Святого Николая мы посетили амстердамский цветочный рынок наплаву, «Bloemenmarkt».  

 «И здесь, на цветочном рынке, они тоже используют списанные рыбацкие лодки!» — сказал, удивляясь изобретательности  торговцев цветами, Леонид.

 «Причем, они используют их по двойному назначению, сначала, как теплицы для выращивания цветов, а потом как площадки для торговли ними», — поддержал брата Лео. 

«И что характерно, Леон, голландцы торгуют на этом месте цветами с семнадцатого века!» — подчеркнул Брейн. — «Найдите мне в Украине пример такого постоянства»!

«Брейн, пожалуйста, не называй меня Леоном», — вспыхнул, как спичка, Лео.

«А как же тебя называть? По фальшивому румынскому паспорту ты значишься, как Леон»! —  то ли оправдываясь, то ли иронизируя, ответил Брейн.

«Неправда, Леон, Леон Лупо — это новое имя Леонида Петренко; а я, его однояйцевый  и единоутробный брат-близнец, живу с ним в одном теле. Поэтому прошу тебя, называй меня просто Лео», — попросил тезка «фальшивого румына».

«Что же касается торгового постоянства в Украине, то таким примером может служить Контрактовый рынок на Подоле Киева», — вдруг вступила в разговор Вера-Вирджиния. — И он начал принимать покупателей раньше, чем Амстердамский цветочный, с шестнадцатого веке. Однако не будем увлекаться историей, лучше пойдемте в «De Koffieschenkerij”. Там подают лучший в Амстердаме яблочный пирог…»

Наша компания открыла это чудное место случайно, прогуливаясь вдоль канала Оудезейдс. И опосредовано оказались в эпохе Возрождения, так как эта кофейня, «De Koffieschenkerij»,  занимает часть бывшей ризницы церкви Оуде Керк, построенной еще в 1515 году.

Однако мне, как Леониду Петренко, больше всего понравился монастырский сад. Его по праву считают одним из лучших «секретных тихих мест» Амстердама. Когда входишь в его чертоги из шумной улицы «Де Валлен» с ее кварталом красных фонарей, словно попадаешь в мир абсолютной тишины, охраняемый старинной кирпичной кладкой и цветущими розами. Нечто подобное я испытывал в юности на даче друга в районе Большой Фонтан, в Одессе.

Когда мы сели за столик, я вспомнил, что, предыдущее посещение этого кафе привело к определенной путанице. Когда я заказал четыре чашки кофе и четыре порции яблочного пирога, Вера посмотрела на меня с недоумением и спросила:  «Ты что,  действительно собираешься выпить две чашки кофе и съесть две порции яблочного пирога?»  

Я посмотрела на нее вопросительно, словно спрашивая, «Что в этом заказе не так?»

Она промолчала. А я после нескольких минут «мозгового штурма», догадался, что ее удивило. Заказывая четыре кофе и четыре яблочных пирога, помимо Веры и себя, я автоматически включил в заказ Лео и Брейана, — членов нашей компании, которые по известной причине не могут ни есть, ни пить. Однако эта, якобы ошибка, допущенная мной, высветила важный психологический момент. С недавних пор  я начал воспринимать этих двоих как полноправных членов нашей брашки, о чем не подозревала Вера. Так что дело было не в кофе и яблочном пироге, а  в чем-то гораздо большем...

Вера смотрела на четыре чашки, и в её глазах закипали слёзы. Она понимала, о чём я думаю. Этот лишний кофе не был глупостью. Он был нашей нежелающей сдаваться памятью.

«Я не сошел с ума, Вер, — тихо сказал я, пододвигая к себе лишние чашки. — «Я  просто поймал себя на том, что до сих пор жду, как Лео сейчас начнет ворчать на слишком горячий экспрессо, а Брайан заберет мой пирог…

«Ладно, — ворчливо произнесла она и пододвинула один из лишних пирогов к себе. — «Раз уж они не могут это съесть, придется нам поработать за двоих. Рассказывай, что у нас по плану».

Пока я разбирался в себе и в ситуации, которая касалась взаимоотношений нас, живых людей, с нашими ментальными моделями, Вера-Вирджиния была занята выполнением своей непосредственной миссии в Нидерландах. Грубо говоря, она работала над тем, чтобы найти и объединить в единую сплоченную группу квалифицированных и мотивированных людей, готовых вернуться на африканский континент для его возрождения. В конечном итоге, она стремилась инициировать обратную «утечку мозгов», из Европы обратно в страны их происхождения.

Однажды вечером, во время ужина с администратором нашего ковчега, Лукасом ван Янсоном, который без памяти влюбился в Веру-Вирджинию с того самого момента, как мы впервые поднялись на борт его судна, Вера затронула тему африканских беженцев и мигрантов. Она повернулась ко мне и сказала…

«Подожди, Вера», — шепнул я женщине на ухо. — «Вернемся к ужину с капитаном Янсоном…»

 Насколько я помню, в маленькой кают-компании шхуны «Амстердам» не пахло так, как на других обветшалых судах такого типа — смолистым деревом, речной сыростью и едва уловимым запахом дизельного топлива, доносившимся из машинного отделения. На столе не было алюминиевых мисок с макаронами в военно-морском стиле и граненых стаканов с дымящимся крепким чаем…

Нет, здесь, в «Амстердаме», правила жанра были нарушены. Действительно, из канала доносился запах сырости, но запаха дизельного топлива не было; шхуна была полностью подключена к городским электро−и газосетям.

Однако латунь иллюминатора была отполирована до зеркального блеска, отражая ровное пламя свечей. В центре стола, на плотной скатерти, красиво дымился запеченный палтус в белом вине, окруженный тарелками с горячим стамппотом — грубо приготовленным картофельным пюре с капустой, шпинатом и морковью.

Капитан Лукас ван Янсон, высокий голландец с обветренным лицом и аккуратной шкиперской бородой, разливал бокалы женевера. Но весь его взгляд был прикован к Вере-Вирджинии. Она сидела прямо, словно королева на чужом банкете, и в тусклом свете кают-компании ее антрацитовые волосы выглядели так, словно были высечены из цельного базальта.

«В Нидерландах говорят: если есть море, то никогда не останешься голодным», — сказал Лукас, подавая Вирджинии бокал, его пальцы задержались дольше, чем он планировал.

«Вот, Вера. Это палтус из Северного моря. Мы, голландцы, простые люди и любим сытную еду, но для такой особенной гостьи, как ты, я попросил повара добавить несколько колониальных специй».

Вирджиния грациозно приняла бокал, сделала глоток и улыбнулась — такой улыбкой, от которой у мужчин на набережной Амстердама перехватывает дыхание.

«Вы называете это простотой, капитан?» — спросила она низким, бархатным голосом. — «Мне кажется, что в этой простоте скрыта огромная сила. Сила народа, который отвоевал свою землю у океана».

«Вы абсолютно правы!» — воскликнул Лукас, его глаза сияли от восторга. — «Мы построили дамбы и оттеснили воду. Мы управляем стихиями…»

«Совсем другое дело, капитан», — спокойно ответил я, кивнув в сторону палтуса. «В Советском Союзе женщины работали на огромных рыболовных траулерах, потроша свежий улов и упаковывая его в консервные банки. И всякий раз, когда на борту появлялась женщина такого вида, как Вирджиния, стрелки компаса начинали сходить с ума. Магнитная аномалия, понимаете?»

Лукас громко рассмеялся, оценив морскую метафору, и повернулся к Вере: «Магнитная аномалия… Точно в цель! Вера, ты заставляешь стрелку моего компаса вращаться без остановки. Скажи мне, что ищет такая женщина, как ты, в нашем скучном старом Амстердаме?»

Вирджиния медленно опустила вилку. Она посмотрела на Лукаса, затем на меня, и на мгновение в ее глазах вспыхнула та же пугающая глубина, ради которой она приехала в Европу, — несмотря на растущее движение «Европейских патриотов против исламизации Запада».

«Я ищу здесь людей, капитан, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Людей, которые помнят, что такое настоящий океан, и готовы вернуться к своим корням. Тех, у кого хватит смелости плыть против течения».

Лукас на мгновение замер, подняв бокал, завороженный ее тоном. Он еще не понимал, что эта великолепная женщина говорила не о романтике, а о тектоническом сдвиге, который сотрет с лица земли тот комфортный мир, который он знал.

А я, Леонида Петренко, посмотрел на них обоих и подумал, вспоминая еще не наступившее будущее: «Мира права, мир полон идиотов. Но и Лев прав — среди них есть капитаны, готовые опуститься на дно ради улыбки одной женщины»…

«Итак, Леня, ты действительно доказала свою состоятельность», — сказала мне слегка подвыпившая Вирджиния, когда мы вернулись в нашу каюту после ужина с капитаном Джансоном. «Я выбрала тебя из многих и предложила тебе работу в Конгрессе Африканских Женщин. Надеюсь, ты рада, что поехала со мной в Европу…»

«Без комментариев», — сказал я, притягивая её к себе. Она прижалась ко мне, и наши губы встретились в поцелуе. Через минуту она отстранилась, посмотрела мне в глаза, а затем снова прижалась ко мне, наши тела слились воедино.

Мы любили друг друга с радостью и отчаянием юных влюбленных. И когда она повернулась ко мне спиной, так что мои два «мячика» для пинг-понга ритмично столкнулись с ее двумя «мячиками» для регби, я понял, что она услышала и усвоила мысли моего брата Лео, которые возникли возле базилики Святого Николая-в стенах, — о том, что женщины выглядят сексуальнее сзади, чем спереди...

Уставшие, но счастливые, мы откинулись на подушки. В наступившей тишине слышалось лишь наше тяжелое, прерывистое дыхание и шум воды, плещущейся за бортом нашего ковчега.

Во время занятий любовью с Верой-Вирджинией я поймал себя на необычной мысли. Мне показалось странным делить любовь одной женщины с другим мужчиной — даже если этот другой мужчина твой брат-близнец, и вы делить с ним одно тело. Но делить тело женщину с братом, это совсем другое. И я понял, что ревную Веру к моему брату Леону Лупо. Вероятно, и  он ревновал меня не меньше. Однако я знал, что Вера в курсе этого и не возражает.

«Да, Леонид, я выбрала тебя из многих. Неслучайно ты стал моей правой рукой», — призналась Вера-Вирджиния, поглаживая меня по волосам. «На нашем „ковчеге“ ты самый надежный, проверенный друг. Я верю, что именно такие люди, как ты, могут дать Африке больший импульс, чем любая финансовая помощь».

«Вот она, правда! И она лопнула, как хлопковая коробочка, из которой сплетают прочную нить, чтобы затем сплести смертельную удавку», — тут же пошутил Брейн.

Не обращая внимания на его слова, я задумался над тем фактом, что в Нидерландах мирно сосуществуют представители более ста тридцати национальностей. Большинство из них — выходцы из бывших голландских колоний. Африканская диаспора, например, обосновалась в районе Бийлмермеер, к юго-востоку от Амстердама.

И трезво оценив социально-экономическое положение жителей этого «голландского рая», Брейн небрежно заметил: «Убедить их вернуться на родину будет чертовски трудно…»

Тем не менее, мы с Верой разработали четкий план действий, сосредоточив внимание на ключевых коммуникационных центрах. Во-первых, это были два университета — Амстердамский и Свободный, — в стенах которых обучались сотни иностранных студентов.

Следующими в очереди были культурные, национальные и религиозные сообщества, включая афроцентрические церкви, чьи службы напоминали рок-концерты, но при этом оставались оплотами доверия.

Мы не упустили из виду и местные культурные площадки. Кроме того, мы получили неоценимую поддержку от международных организаций, курирующих программы добровольной репатриации беженцев, трудовых мигрантов и экспатов.

Руководство общины Амстердам-Зуидост во главе с ее председателем Таней Ядханишансинг незамедлительно поддержало миссию Конгресса африканских женщин. Благодаря Тане Вере был выделен собственный офис, и работа пошла по плану.

На встречах Вера выступала с программной речью под названием «Африка — наш дом», представляя фильмы и фотографии, демонстрирующие невероятную красоту континента. Особое внимание она уделила нетронутым джунглям бассейна реки Конго и Гвинейского залива.

«Африканские джунгли — это целый континент внутри самой Африки!» — сказала Вера, ее глаза сияли, когда она указывала на экран, где мелькали изображения леопардов, стад лесных слонов и величественных горилл, окутанных густым туманом. «Но парадокс в том, что сами коренные жители почти ничего о них не знают. Мы оторваны от своих корней! И все же это наш общий дом».

Она сделала паузу, окинув взглядом лица зрителей, а затем встретилась взглядом с молодым человеком в первом ряду. Он сидел неподвижно, завороженный яркими фотографиями пышной зелени.

«Возьмём, к примеру, вас, молодой человек», — сказала Вера, шагнув к нему, и её голос смягчился. «Как вас зовут? Абас? Скажите, Абас, вы когда-нибудь видели такие джунгли? Слышали их звуки?»

В зале воцарилась тишина. Абас был смущен десятками взглядов, внезапно устремленных на него, его плечи напряглись. Он смущенно опустил взгляд, словно совершил что-то не так, и тихо, но четко произнес:

«Я из Сомали, Вера... У нас нет джунглей. Там, откуда я родом, только выжженная земля и бескрайние красные пески. Я никогда в жизни не видела столько деревьев, сколько на твоих фотографиях».

По залу прокатился тихий вздох. Слова молодого человека задели за живое, обнажив глубочайшую боль изгнанников: они заново открывали для себя родную Африку здесь, на чужбине, в холодном Амстердаме…