ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

 

1

 

Наше с Верой Мейсон путешествие по Европе не было регулярным. То есть оно не имело какого-то заранее разработанного плана. Однако, как намекала она сама, маршруты наших поездок зависели от численности беженцев и мигрантов из Африки, проживающих в той или иной стране, или в одном, конкретном, городе.

В Берлине мы задержались ненадолго, пока Вера не посетила большинство крупных городов Германии, от Мюнхена до Гамбурга. И в каждом из этих мегаполисов она агитировала африканцев, прежде всего, особей мужского пола, вернуться домой.

Как ты это делаешь, Вера? Подходишь к первому встречному африканцу и говоришь ему: «Давай, парень, собирайся, поедем домой, в Африку! В Конго, в Занзибар, в Мали или в Республику Того?» Спросил я однажды ее.

«Нет, конечно», ответила Вера. «Как правило, мы собираемся в каком-нибудь ресторане, в кафе или в помещениях, которые нам предоставляют муниципалитеты. Они, кстати, делают это с радостью, надеясь поскорее избавиться от африканских беженцев, поселившихся в их городах. А предварительной подготовкой таких встреч занимаются мои помощники или активисты из местных. На этих собраниях я говорю своим соотечественникам о том, что в жизни каждой из стран их исхода назревают перемены. Однако они не будут успешными без вас, без вашего европейского опыта. «Учитесь, приобретайте рабочие профессии, поступайте в гимназии, в университеты. Все, чему вы научитесь здесь, будет востребовано там, на вашей родине!» Вот о чем я говорю с африканскими беженцами. Ведь Африка — это наш общий дом.

Тем временем, пока Вера занималась возвращением африканцев на их исконную родину, я сибаритствовал, то есть жил в свое удовольствие. Мало того, бездельничая сам, я приучал и Брейна вести праздный образ жизни. Однако ему такое времяпровождение не нравилось. Он хотел действовать, творить, созидать, одним словом, заниматься каким-то делом. Но, с другой стороны, разве посещение музеев, знакомство с культурной жизнью Берлина, значит «бездельничать»?

Как-то, когда мы с Верой отдыхали, путешествуя на теплоходе по реке Шпрее, созерцая берлинские достопримечательности и ландшафты, Брейн, словно потянул меня за язык. И я сказал: «Вера, ты так много работаешь, давай, я тебе помогу. Если хочешь, мы с Брейном устроим «мозговой штурм» и создадим что-нибудь такое, что сделает твою работу более радостной…»

Она, негодующе фыркнув, сказала, что ее работа и так приносит удовольствие. И стала допытываться у меня, кто такой этот Брейн? И просила, чтобы я познакомил ее с ним. Но я не мог себе даже представить, как это сделать, то есть, как познакомить Веру с Брейном? А, главное, что она подумает обо мне, когда узнает, кто или что такое — этот Брейн?

Спохватившись, я пошел на попятную. Начал убеждать Веру в том, что все, о чем я только что говорил, вздор, неудачная шутка. И просил ее забыть об этом разговоре. Однако она настаивала на своем. «Мне кажется, что ты от меня что-то скрываешь. А я не хочу, чтобы ты попал в плохую компанию, ходил к проституткам или, что еще хуже, пристрастился к наркотикам. Так что, давай, познакомь меня с этим Брейном». Заявила категорически она.

К счастью, занятая с головой выполнением своей гуманитарной миссии, Вера вскоре забыла о том разговоре и все пошло своим чередом. Она занималась беженцами, а мы с Брейном бродили по Берлину, посещали музеи, вели метафизические споры. В частности, обсуждали вероятность существования Бога, как высшего сверхъестественного существа, и его влиянии на жизнь человечества. Одним словом, мы вели себя как два гимназиста, обсуждавших тему, о которой понятие не имели, при этом доказывая друг другу, что один из нас умнее другого. Когда запас собственных иррациональных доказательств у нас заканчивался, мы прибегали к помощи философов прошлого. У Брейна это получалось лучше, чем у меня. И когда он процитировал апофегму Вольтера: «Если бы не было Бога, его следовало бы выдумать. Но он в этом не нуждается», — я сдался, признав победу в этом споре за Брейном, смирившись с моим поражением.

Как-то мы отправились на Музейный остров, решив посетить Пергамский музей. Однако, оказалось, что это берлинское хранилище древностей было закрыто на реконструкцию. Тем не менее, благодаря уникальным способностям Брейна, нам удалось проникнуть святая святых этого музея и увидеть жемчужину его экспозиции — Пергамский алтарь Зевса.

Когда я стоял перед этим жертвенником, разглядывая рельефное изображение битвы богов с гигантами, мной овладели странные чувства. То, что тогда происходило с моей персоной, напоминало, как объясняет медицинская энциклопедия, «симптомы деперсонализации/де- реализации». Это когда у человека возникает ощущение отстраненности от своего тела и окружающего мира. То же самое произошло со мной.

Невероятно, но в следующее мгновение я стал античным богом и под знамёнами Зевса сражался на стороне правды. Когда битва с гигантами достигла кульминации, Брейн позвал меня: «Лео! Лео!» И я, отложив в сторону обоюдоострый ксифос, вернулся назад, в двадцать первый век от р. х.

По сути, Брейн спас меня от той жалкой участи, которая ждала меня, если бы я остался на том поле брани. Эпоха античности закончилась бы, и меня, как и других античных богов, превратили бы в прекрасную, но обездвиженную и безмолвную статую…

 

2

 

«Да, вмешательство Брейна оказалось очень кстати», подумал я. И, стряхнув с колен пыль, оставшуюся на них после битвы богов с гигантами, я приблизился к следующему экзотичному экспонату музея — к Воротам вавилонской богини плодородия, любви и войны Иштар.

«Поразительно!» Сказал я, увидев эти ворота и простенки пронзительно синего цвет с изображениями мифических животных на них.

«Да, немецкие реставраторы умеют бросать пыль в глаза, не хуже, чем это делали ао времена царя Набукудурриуцура II», констатировал Брейн.

«Что ты имеешь против Набукудурриуцура?» Спросил я.

Брейн задумался. А я почувствовал, как земля уходит из-под моих ног. И, секунду спустя, я уже был под прозрачным куполом, защищающим музейный комплекс от непогоды.

«Ты куда, Одиссей?» Кто-то крикнул мне вослед. Среагировав на голос, я оглянулся и увидел Леонида Петренко, да, моего однояйцевого брата-близнеца. Мы с ним сосуществуем в одном, общем для нас обоих, теле. И это не досужий вымысел, а доказанный медициной факт, оспорить который не решился бы даже парадоксально мыслящий Фрейд.

После того, как Вера Мэйсон презентовала мне румынский паспорт, нам с братом стало проще идентифицировать друг друга. Я, из скромности, стал называть себя именем самозванца — Лео, Лео Лупо, а брат мой остался под нашим легальным именем — Леонид Петренко.

Разница между мной и ним заключается только в том, что из-за своей беспросветной лени он разучился летать, поэтому всегда оставался на земле. И каждый раз, когда я выходил вовне, он злился, злорадствовал и, посмеиваясь надо мной, называл меня то Одиссеем, то Гагариным, то Нилом Армстронгом.

Однако я на него никогда не обижался. И тогда, увидев сверху маленькую фигуру брата, я по-человечески пожалел его и, простив ему очередной хулиганский выпад, поднялся еще выше.

Река Шпрее, Музейный остров, кафедральный собор, многочисленные магометанские минареты, а с ними и весь Берлин с пригородами, уходили к северу, уменьшаясь в размерах и, наконец, исчезли за линией горизонта. Я же, сам не понимая, зачем я это делаю, «оседлал» одну из силовых линий магнитного поля Земли и устремился к югу.

Впереди быстрее, чем я ожидал, замаячили в синей дымке холмы Малой Азии. Те самые холмы, над которыми в эпоху крестовых походов мы с отцом и матерью, летели к Гробу Господню, чтобы найти там выход…

Однако в этот раз в Западной Анатолии я оказался один, и намного раньше, чем в тот раз, примерно в 400-х годах до р. р. по земному счислению, что не имело значения, в принципе. Так как в пространственно-временном континууме, в котором я пребывал, не было градаций на часы, дни, месяцы, годы, столетия, или на прошлое, настоящее и будущее. А было только одно, без начала и конца, Время.

Сверившись с картой звездного неба, я определил, что нахожусь приблизительно на 37-й параллели, между 37-м и 42-м восточными меридианами. И это была Иония, земля одного из четырёх древнегреческих племён. Я приземлился поблизости устья полноводной реки Меандр, впадавшей в Милетский залив. Это было прекрасное место среди виноградников, апельсиновых и оливковых рощ. В отдалении на тучных пастбищах паслись табуны лошадей, стада коз и отары овец.

Обозревая исторический ландшафт, я с прискорбием обнаружил, что прибыл в Малую Азию слишком рано, до того, как будет возведен Пергамскй алтарь Зевса. А это произойдет где-то между 283 и 133 годом до р. х., во времена расцвета Пергамского царства. Следовательно, даже мне, путешествующему во времени-пространстве пилигриму, не дано было увидеть то, чего нет в природе. И что даже не оформилось, как идея или как художественный образ в головах зодчих, которые тоже еше не родились и, не известно, родятся ли вообще в этом хрупком и яростном мире, где рождение и смерть человека зависят от таких гуманистов, как Навуходоносор, Дарий, Ксеркс или Александр Македонский. Одним словом, мне не посчастливилось увидеть оригинальный Пергамский алтарь Зевса, чтобы потом сравнить его с берлинским «новоделом».

Пока я принимал решение, что мне делать в данной ситуации, послышался топот копыт; со стороны моря скакали галопом три всадника. И я интуитивно отскочил в сторону и спрятался за виноградным кустом, укрывшись пятипалым листом. А когда конные удалились, я разразился истерическим смехом, вспомнив, что в том состоянии, в котором я пребываю, меня никто не может ни видеть, ни слышать.

На дороге, пролегающей вдоль виноградника, появился едва различимый силуэт. Я, грешным делом, подумал, что это фантом моего деда Степана, который в последнее время сопровождает меня везде и всюду. Однако в ближнем приближении оказалось, что это живой человек, вероятно, из местных. Лицо у него было европеоидное, глаза карие пытливые, нос прямой, губы — средней полноты. Одет он был в традиционный льняной ионийский хитон зеленого цвета, застегнутый пряжками-фибулами на левом плече. На ногах у него были в легкие сандалии-иподиматы на кожаном ходу. Стояла жара и гимантия или хламиса на нем не было.

Рядом с эллином гордо шагал эпирский молосс, — пес, который способен противостоять даже льву. Проходя мимо, пес скосил глаза в мою сторону, не повернув даже головы. Вероятно, он не столько увидел, сколько учуял меня как некую величину, которой не должно было быть, однако она, вопреки здравому смыслу, существует, и прошествовал в смятение дальше, прижимаясь боком к ноге хозяина.

 

3

 

Однако меня больше волновало не это, а борода эллина. И пока я вспоминал, где и у кого я мог видеть такую же бороду, по дороге прошли, о чем-то увлеченно разговаривая, три босых юноши, одетых в разноцветные хитоны. Провожая их взглядом, я продолжал вспоминать, у кого еще была такая характерная, зачесанная к центру, борода, как у того эллина…

«О чем задумался, Лео?» Поинтересовался от нечего делать Брейн.

«Борода эллина!» Сказал я.

«Что борода эллина?» Спросил он.

«Мне кажется, что я уже видел у кого-то такую бороду!»

 «Ты, наверное, имеешь в виду бороду Геродота с гермы, которая храниться в Римском национальном музее Палаццо Массимо в Термах».

«Но, Брейн, я никогда не был в Риме», ответил я.

«Ну, ты мог видеть этот артефакт по интернету, и запомнить строение бороды у скульптурной головы на той итальянской герме», предположил развивать тему Брейн.

«Да, возможно», сказал я, теряя терпение

  «Так вот!» Продолжал Брейн. «Дотошные итальянцы, сопоставив несколько известных им скульптурных портретов, пришли к выводу, что на той герме, действительно, вырезана голова Геродота Галикарнасского …»

«Ты хочешь убедить меня, что эллин, который    прошествовал мимо нас, это тот самый Геродот, «Отец истории»? Спросил я, сконфуженный.

«Ну, такого титула его удостоит Марк Туллий Цицерон, однако это произойдет намного позже. До этого Геродот был просто учителем истории и географии», констатировал без особого пиетета Брейн.

 «Ну, тогда эти три юноши, которые прошли следом за ним, его ученики», решил я. И, недолго думая, бросился вдогонку. Таким образом, пытаясь догнать Геродота и его учеников, я оказался Милете, в большом и богато портовом городе, причисленном к семи чудесам античного мира

Поплутав по пронизанным южным солнцем улицам, я казался в северной части города. И, наконец, увидел человека, которого по характерному строению бороды мы с Брейном идентифицировали его как Геродота. Он и его ученики как раз проходили под аркой ворот Милетского ринка, направляясь к продуктовой лавке. Поторговавшись с персом-капилосом, он взял у него два фунта козьего сыра, пресных ячменных лепешек, фиников и небольшую глиняную амфору вина, расплатившись за все древнегреческими евро-драхмами.

Выйдя за пределы рынка, компания под предводительством учителя, свернула на кривую улочку с грязными одноэтажными лачугами, в которых, как я догадался, жили рабы, и вышла за городские укрепления. Вдали возвышался холм, на западном склоне которого зеленела роща, и Геродот с учениками направились к ней.

Наконец, компания остановилась на опушке, у столетнего дуба, вокруг которого были разбросаны в шахматном порядке плоские камни, напоминавшие лежаки. Когда учитель сел на один из них, юноши, пришедшие с ним, расположились вокруг него. «Гимнасия под отрытым небом», подумал я. Геродот между тем взял в руки ячменную лепешку, разломал ее на части и раздал ученикам. Было что-то знакомое в этом жесте учителя. И я вспомнил библейскую легенду «о пяти хлебах и двух рыбках…» 

Я смотрел на эллинов, сидевших кружком у столетнего дуба, и думал: «Как они естественно вписываются в среду античного мира…» И тотчас прозвучал мягкий бархатистый голос, как бы долетал издалека, может быть, из другого места-времени. И это был голос Геродота. Развернув объемистый свиток, он читал:

«По словам сведущих людей с востока, виновниками раздоров между эллинами и варварами были финикияне. А началось все с того, как их купцы умыкнули дочь эллинского царя Инаха Ио… Далее женщин похищали одну за другой. Так, эллины, в отместку за похищенную Ио, умыкнули у финикийцев царевну Европу, а у царя колхов выкрали дочь Медею. А уже в следующем поколении сын троянского царя Приама Александр, узнав об этих похищениях, и сам возжелал умыканием добыть для себя женщину из Эллады. И ничтоже сумняшеся похитил у эллинов царевну Елену.

И, сделав паузу, Геродот прочитал следующий абзац: «Во всяком случае, мудрым является тот, кто не заботится о похищенных женщинах. Ясно ведь, что женщин не похитили бы, если бы те сами того не хотели…»

Это изречение древнего эллина поразило меня своей глубиной и откровенностью. И я вспомнил о Вере Мейсон, представив себе, как она огорчится, не застав меня в нашей съемной берлинской квартире на Хохштрассе; и тотчас же прервал свою затянувшуюся «командировку» в Малую Азию…