Глава тринадцатая

 

 

 

Наше с Верой Мейсон путешествие по Европе не было регулярным. То есть оно не имело какого-то заранее разработанного плана. Однако, как намекала она сама, маршруты наших поездок зависели от численности беженцев и мигрантов из Африки, проживавших в той или иной стране, или в одном, конкретном, городе. 

В Берлине мы задержались ненадолго, пока Вера не посетила большинство крупных городов Германии, от Мюнхена до Гамбурга. И в каждом из этих мегаполисов она агитировала африканцев, прежде всего, особей мужского пола, вернуться домой.

Как ты это делаешь, Вера? Подходишь к первому встречному африканцу и говоришь ему: «Давай, парень, собирайся, поедем домой, в Африку! В Конго, в Занзибар, в Мали или в Республику Того?» Спросил я однажды ее.

«Нет, конечно», ответила Вера. «Как правило, мы собираемся в каком-нибудь ресторане, в кафе или в помещениях, которые нам предоставляют муниципалитеты. Они, кстати, делают это с радостью, надеясь поскорее избавиться от африканских беженцев, поселившихся в их городах. А предварительной подготовкой таких встреч занимаются мои помощники или активисты из местных. На этих собраниях я говорю своим соотечественникам о том, что в жизни каждой из стран их исхода происходят перемены. Но они не будут успешными без вас, без вашего европейского опыта. «Учитесь, приобретайте рабочие профессии, поступайте в гимназии, в лицеи, в университеты. Все, чему вы научитесь здесь, будет востребовано там, на вашей родине!» Вот об этом я и говорю с африканскими беженцами. Ведь Африка — это наш общий дом…

Тем временем, пока Вера занималась возвращением африканцев на их исконную родину, я сибаритствовал, то есть жил в свое   удовольствие. Мало того, бездельничая сам, я приучал и Брейна вести праздный образ жизни. Однако ему такое времяпровождение не нравилось. Он хотел действовать, творить, созидать, одним словом, заниматься каким-то делом. Но, с другой стороны, разве посещение музеев, знакомство с культурной жизнью Берлина, значит «бездельничать»?

Как-то, когда мы с Верой отдыхали, путешествуя на теплоходе по реке Шпрее, созерцая берлинские достопримечательности и ландшафты, Брейн, словно потянул меня за язык. И я, не думая, сказал: «Вера, ты так много работаешь, давай, я тебе помогу. Если хочешь, мы с Брейном устроим «мозговой штурм» и создадим что-нибудь такое, что сделает твою работу более радостной…»

Она, негодующе фыркнув, сказала, что ее работа и так приносит ей удовольствие. И стала допытываться у меня, кто такой Брейн? И попросила познакомить ее с ним. Я был сконфужен просьбой Веры, потому что представить себе не мог, как это сделать. А, главное, что она подумает обо мне, когда узнает, кто или что такое — этот Брейн?

Спохватившись, я пошел на попятную. Начал убеждать Веру в том, что все, о чем я только что говорил, вздор, неудачная шутка. И просил ее забыть об этом разговоре. Однако она настаивала на своем. «Мне кажется, что ты от меня что-то скрываешь. А я не хочу, чтобы ты попал в плохую компанию, ходил к проституткам или, что еще хуже, пристрастился к наркотикам. Так что, давай, познакомь меня с этим Брейном», заявила категорически она. К счастью, занятая с головой выполнением своей гуманитарной миссии, Вера вскоре забыла о том разговоре и все пошло своим чередом. Она занималась беженцами, а мы с Брейном бродили по Берлину, посещали музеи, вели метафизические споры.

В частности, мы обсуждали вероятность существования Бога, как высшего сверхъестественного существа, и о его влиянии на жизнь человечества. Одним словом, мы вели себя как два гимназиста, обсуждавших темы, о которых знали понаслышке, при этом доказывая друг другу, что один из нас умнее другого. Когда запас собственных иррациональных доказательств у нас заканчивался, мы прибегали к помощи философов прошлого. У Брейна это получалось лучше, чем у меня. И когда он процитировал апофегму Вольтера: «Если бы не было Бога, его следовало бы выдумать. Но он в этом не нуждается», — я сдался, признав свое поражение.

Как-то мы отправились на Музейный остров, решив посетить Пергамский музей. Однако, оказалось, что это берлинское хранилище древностей было закрыто на реконструкцию. Тем не менее, благодаря уникальным способностям Брейна, нам удалось проникнуть святая святых музея и увидеть жемчужину его экспозиции — Пергамский алтарь Зевса.

Когда я стоял перед этим жертвенником, разглядывая рельефное изображение битвы богов с гигантами, мной овладели странные чувства. То, что тогда происходило с моей персоной, напоминало, как объясняет медицинская энциклопедия, «симптомы деперсонализации / де реализации». Это когда у человека возникает ощущение «отстраненности» от своего тела и окружающего мира». То же самое произошло со мной. Невероятно, но я ощущал себя античным богом! И, став под знамёна Зевса, сражался на стороне правды. Когда битва достигла кульминации, меня позвал Брейн: «Лео! Лео!» Я, отложив в сторону обоюдоострый ксифос и вернулся назад, в двадцать первый век от р. х.

По сути, Брейн спас меня от той жалкой участи, которая ожидала меня, если бы я остался на поле брани. Героическая эпоха античности когда-нибудь закончилась бы, и меня, как и многих других богов, могли превратить в прекрасную, но обездвиженную и безмолвную статую…  «Да, его вмешательство оказалось очень кстати», подумал я. И, стряхнув с колен пыль, оставшуюся после битвы богов с гигантами, я приблизился к следующему экзотичному экспонату музея — Вратам вавилонской богини плодородия, любви и войны Иштар.

«Поразительно!» Сказал я, увидев ворота и простенки пронзительно синего цвет с изображениями мифических животных на них.

«Да, ты прав.» Согласился со мной Брейн. «Немецкие реставраторы умеют бросать пыль в глаза, не хуже, чем это делал царь Набукудурриуцур II»,

«Что ты имеешь против Набукудурриуцура?» Спросил я.

Брейн промолчал, задумавшись. А у меня из-под ног начала уходить земля. И, секунду спустя, я оказался под прозрачным куполом, защищающим музейный комплекс от непогоды.   Кто-то крикнул мне вослед: «Ты куда, Одиссей?» Среагировав на голос, я оглянулся и увидел моего однояйцевого брата-близнеца. Мы с ним сосуществуем в одном, общем для нас обоих, теле. И это не досужий вымысел, а медициной факт, оспорить который не решился бы даже парадоксально мыслящий психолог Зигмунд Фрейд. А после того, как Вера Мэйсон презентовала мне румынский паспорт, нас с братом стало проще идентифицировать. Я, из скромности, стал называть себя именем самозванца — Лео, Лео Лупо, а брат мой остался под нашим легальным именем — Леонид.

Разница между мной и ним заключается только в том, что из-за своей беспросветной лени он разучился летать, поэтому всегда оставался на земле. И каждый раз, когда я выходил вовне, он злился, злорадствовал и, посмеиваясь надо мной, называл меня то Одиссеем, то Гагариным, то Нилом Армстронгом. Однако я на него не обижался. Увидив внизу его маленькую фигуру, я пожалел его по-человечески. И, поднимаясь все выше и выше, простил ему очередной хулиганский выпад.

Река Шпрее, Музейный остров, кафедральный собор, многочисленные магометанские мечети и минареты, а с ними и весь Берлин с пригородами, уходили к северу, уменьшаясь в размерах и, наконец, исчезли за линией горизонта. А я, сам не понимая, зачем, «оседлал» одну из силовых линий магнитного поля Земли и устремился к югу. Впереди, быстрее, чем я ожидал, замаячили в синей дымке холмы Малой Азии. Те самые холмы, над которыми мы с отцом и матерью, летели в эпоху Крестовых походов, направляясь к Гробу Господнему, чтобы найти, наконец, выход из Парадиза.

Однако в этот раз я оказался в Западной Анатолии один, и намного раньше, чем в тот раз, примерно в 400-х годах до р. х. по земному счислению, что, в принципе, не имело никакого   значения. Так как в пространственно-временном континууме, в котором я пребывал, не было градаций на часы, дни, месяцы, годы, столетия, или на прошлое, настоящее и будущее. А было только одно, без начала и конца, Время.

Сверившись с картой звездного неба, я определил, что нахожусь приблизительно на 37-й параллели, между 37-м и 42-м восточными меридианами. Это была Иония, земля одного из четырёх древнегреческих племён. Я приземлился, условно говоря, поблизости устья полноводной реки Меандр, впадавшей в Милетский залив. Это было прекрасное место среди виноградников, апельсиновых и оливковых рощ. В отдалении на тучных пастбищах паслись табуны лошадей, стада коз и отары овец.

Обозревая исторический ландшафт, я с прискорбием обнаружил, что прибыл в Малую Азию до того, как будет возведен Пергамскй алтарь Зевса. А произойдет это где-то между 283 и 133 годом до р. х., во времена так называемого расцвета Пергамского царства. Следовательно, даже мне, маргиналу, путешествующему во времени-пространстве, не дано было увидеть то, чего не было в природе, и что еще даже не оформилось, как идея или как художественный образ, в головах пергамских зодчих, которые тоже еше не родились и, не известно, родятся ли вообще в этом хрупком и яростном мире, где рождение, жизнь и смерть человека зависят от таких античных гуманистов как Навуходоносор, Дарий, Ксеркс или Александр Македонский. Одним словом, мне не посчастливилось увидеть оригинальный Пергамский алтарь Зевса, чтобы сравнить его с берлинским «новоделом».

Пока я принимал решение, что мне делать в данной ситуации, послышался топот копыт; со стороны моря скакали галопом три всадника. Я интуитивно отскочил в сторону и спрятался за виноградным кустом, укрывшись пятипалым   листом. А когда конные удалились, я разразился истерическим смехом, сообразив, что в том состоянии, в котором я пребываю, меня никто не может ни видеть, ни слышать.

На дороге, пролегающей вдоль виноградника, появился едва различимый силуэт. Я грешным делом подумал, что это фантом моего деда Степана, он в последнее время сопровождает меня всегда и всегда. Однако в ближнем приближении оказалось, что это живой человек, вероятно, из местных. Лицо его было скрыто больше, чем на половину, окладистой бородой, глаза карие, пытливые, нос прямой, губы, едва видимые из-за растительности, средней полноты. Одет он был в традиционный льняной ионийский хитон зелёного цвета, застёгнутый на левом плече фибулами. На ногах – лёгкие сандалии–иподиматы на кожаной подошве. Было жарко, и он был без традиционной хламиды.

Рядом с греком гордо шествовал эпирский молосс – собака, способная постоять за себя даже в схватке со львом. Проходя мимо, пес искоса взглянул в мою сторону, не повернув головы.  Он не мог видеть меня, но, вероятно, учуял мое присутствие, как некую величину. Ее не должно было быть, но, вопреки здравому смыслу пса, она всё же существовала. И он, нервно прижимаясь боком к ноге хозяина, шел, затравленно оглядываясь назад, в мою сторону.

Однако меня больше интересовала борода эллина, чем его породистый пес. И пока я вспоминал, где и у кого я мог видеть такую же бороду, мимо прошли три босых юноши, одетых в разноцветные хитоны. Они увлечено о чем-то спорили и, в отличие от эпирского милосса, не ощутили моего присутствия на этой местности. Провожая их взглядом, я думал о бороде…

«О чем ты задумался, Лео?» Поинтересовался от нечего делать Брейн.

«О бороде эллина,» сказал я.

«О бороде эллина? Спросил он.

«Мне кажется, я уже у кого-то видел такую характерную, зачесанную к середине, бороду».

 «Характерную? Зачесанную к середине? Не имеешь ли ты в виду бороду скульптурной головы с гермы, которая храниться в Римском национальном музее Палаццо Массимо в Термах»?

«О, я никогда не был в Риме», ответил я.

«Но ты мог видеть данный артефакт по телевизору или в интернете», предположил, развивая тему, Брейн.

«Да, возможно», сказал я, теряя терпение

«Кстати!» Продолжал он. «Дотошные итальянцы, сопоставив несколько скульптурных портретов античной эпохи, пришли к единому выводу: на итальянской герме, действительно, установлена скульптурная голова Геродота, притом с такой же, как ты говоришь, бородой…»

«Ты хочешь убедить меня в том, что эллин, который только что прошествовал мимо нас, и есть тот самый Геродот Галикарнасский, «Отец истории»? Спросил я, сконфуженный.

«Ну, такого титула он был удостоен, благодаря Марку Туллию Цицерону. А сейчас он просто Геродот, учитель истории и географии», констатировал Брейн без особого пиетета.

 «Хорошо! Тогда три юноши, которые прошли следом за ним, это его ученики», решил я и, недолго думая, бросился им вдогонку. Предприняв попытку догнать Геродота и его учеников, я оказался в большом портовом городе Милет, который древние причисляли к семи чудесам античного мира. На одной из небольших площадей города на глаза мне попалась странная картина. В тени финиковых дерев прямо на земле лежали вповалку и, кажется, спали непробудным сном несколько женщин. Их одеяния состояли не только из диафановых, полупрозрачных, хитонов, подпоясанных виноградной лозой, но и шкур животных, одетых поверх них. Рядом с женщинами валялись венки из живых цветов и злаков и жезлы, увитые плющом… А вокруг них расположилась другая группа женщин, одетых в простые льняные хитоны, и они заботливо ветвями финиковой пальмы отгоняли мух от спящих.

«Что тут происходит?» Мелькнула у меня шальная мысль.

«Понимаешь», стал объяснить мне происходящее Брейн, он уже успел подслушать разговор женщин, отгонявших мух.  «Жрицы бога Диониса, одурманенные вином и танцами, возвращались с праздника, посвященного окончанию сбора винограда. Уставшие вакханки, не добравшись до порта, где они должны были сесть на корабль, отправлявшийся на остров Лесбос, прилегли отдохнуть и уснули. А местные женщины, милетянки, узнав об этом происшествие, добровольно взялись охранять их сон и следить, чтобы их не кусали мухи …»

«Так вот оно в чем дело,» подумал я. И, поплутав по улицам, пронизанным южным солнцем, я оказался в его северной части, где, наконец, увидел человека, которого по характерному строению бороды мы с Брейном идентифицировали как Геродота. Он и его ученики как раз проходили под аркой ворот Милетского ринка, направляясь к продуктовой лавке. Поторговавшись с персом-капилосом, Геродот купил у него два фунта козьего сыра, пресных ячменных лепешек, фиников и небольшую глиняную амфору вина, расплатившись за все древнегреческими евро-драхмами.

Выйдя за пределы рынка, компания под предводительством учителя, свернула на кривую улочку с грязными одноэтажными лачугами, в которых, как я догадался, жили рабы, и вышла за городские укрепления. Вдали возвышался холм, на западном склоне которого зеленела роща, и Геродот с учениками направились к ней.

Наконец, компания остановилась на опушке, у столетнего дуба, вокруг которого были разбросаны в шахматном порядке плоские камни, напоминавшие лежаки. Геродот сел на один из них, юноши, пришедшие с ним, расположились вокруг него. Между тем он взял в руки ячменную   лепешку, преломил ее и раздал ученикам. Было что-то знакомое в этом жесте учителя. И я вспомнил библейскую легенду «о пяти хлебах и двух рыбках…»

Я смотрел на эллинов, трапезничавших у столетнего дуба, и думал: «Как они естественно вписываются в среду античного мира». И тотчас услышал мягкий бархатистый голос Геродота: «По словам сведущих людей с востока, виновниками раздоров между эллинами и варварами были финикияне. А началось все с того, как их купцы умыкнули дочь эллинского царя Инаха Ио…» Повествовал он. «Далее женщин похищали одну за другой. Эллины, в отместку за похищенную Ио, умыкнули у финикийцев царевну Европу, а у царя колхов они выкрали дочь Медею. А уже в следующем поколении сын троянского царя Приама Александр, узнав об этих похищениях, сам возжелал умыканием добыть для себя женщину из Эллады. И ничтоже сумняшеся, похитил у эллинов царевну Елену…»

Сделав небольшую паузу, Геродот задумчиво произнес: «Во всяком случае, мудрым является тот, кто не заботится о похищенных женщинах. Ясно ведь, что женщин не похитили бы, если бы те сами того не хотели…»

Эта античная мудрость Геродота поразила меня своей мудростью и психологической глубиной. И словно подражая ему, я подумал: «Остановись, маргинал! Ты не смеешь идти по пути бессмертных, если в тебе бъется человеческое сердце, жаждущее любви». И вспомнил о Вере Мейсон, представив себе, как она огорчится, не застав меня в нашей съемной берлинской квартире на Хохштрассе, и тотчас же прервал свою затянувшуюся «командировку» в Анатолию…

 

 

 

 

 

 Ошибка Караваджо

 

 

 

 

 

Жаркое знойное южное лето, которому, казалось, не будет конца, внезапно кончилось. И также, неожиданно, началась осень. Но сентябрь продолжал радовать нас теплыми солнечными днями, как это часто бывает в начале осени в Одессе.

На улице Дерибасовской молодые липы стояли вдоль тротуаров как старшеклассницы, прикрывавшие стыдливо стройные ноги легкими платьицами, словно сшитыми из перламутровых крыльев речных стрекоз. Умиротворенность погожего дня передалась и моей спутнице. Девушка была в том возрасте, когда еще не утрачена способность удивляться, и удивлять. И мне это нравилось в ней больше всего.

Познакомились мы случайно, столкнувшись в коридоре редакции одной из местных газет. «Экскьюз ми», — сказал я, имея глупую привычку употреблять к месту и не к месту несколько заученных английских фраз. Девушка, вскинув удивленно рыжие брови, подняла на меня свои серо-синие глаза, мол, откуда ты такой взялся.

Пытаясь превратить все в шутку, я выпалил:

— Очень приятно, Саша. А вас?

— Александра, — автоматически ответила девушка. И мы рассмеялись, удивившись совпадению наших имен. Как оказалось, моя новая знакомая работает в газете корректором. Но метит в жизни на большее, учась на заочном отделении Киевского института искусств.

Мы шли по Дерибасовской, радуясь погожему осеннему дню. Александра периодически бросала взгляды на витрины, в которых она отражалась, — так делает большинство женщин, чтобы лишний раз убедиться, как они прекрасны. Когда мы проходили мимо ювелирной лавки, я тоже скосил глаза на витрину и среди ювелирных украшений увидел бесплотную сомнамбулическую фигуру Саши. Но моего отражения рядом не было: витринное стекло игнорировало меня.

Миновав когда-то модное кафе «Алые паруса» с боковой стеной из прозрачного стекла, за которым просматривался интерьер и посетители в интерьере, мы пересекли улицу Екатерининскую, и подошли к «дому китобоев» с крупно‒зернистой штукатуркой болотного цвета. На противоположной стороне улицы сверкало большими окнами четырехэтажное здание ресторана «Братислава», с кулинарией и кафе в первом этаже. Его строительство было приурочено к юбилейной дате: 50-ю октябрьского переворота 1917 года в Петербурге. И какое-то время ресторан так и назывался: «Юбилейный». Но после оккупации советскими войсками Чехословакии, вероятно, по политическим соображениям, ресторан переименовали в «Братиславу».

— Знаешь, на месте этого ресторана когда-то стоял старенький, почти игрушечный, домик из камня-ракушечника. И в нем была знаменитая на всю Одессу пельменная, — сказал я.

— Знаменитая, потому что ты ел там пельмени? — сыронизировала Саша.

— Да, в юности я часто с друзьями заходил в эту пельменную перекусить. А зимой, продрогнув на холодном, дующем с моря ветругане, погреться. Там было тепло и влажно от испарений, исходивших из кухни, остро пахло уксусом и красным молотым перцем, — сказал я. И тут же переключился на другую тему.

— Улавливаешь? — спросил я Александру, поведя носом по воздуху.

— Что именно? — спросила она, удивившись.

— Запах, запах поджаренных зерен арабики! — сказал я как заправский «вынюхиватель кофе». А минуту – две спустя мы уже входили в небольшое, всего на три стоячих столика кафе «Малятко».

— Вам как всегда? — встретила нас улыбкой буфетчица Анна, хорошо знавшая меня. Я нередко заходил в это кафе с друзьями выпить коньяку с кофе, закусывая дольками лимона с сахаром. Коньяк Анна наливала, соблюдая конспирацию, в маленькие фарфоровые чашечки с голубым ободком по верхнему краю. Но в этот раз я был с девушкой и, улыбнувшись Анне в ответ, сказал:

— Пожалуйста, дайте нам по два бутерброда с ветчиной и сыром и две большие чашки кофе.

— А я и не знала, что в Одессе есть кафе с таким милым названием! — сказала Александра.

Значит, ей понравилось, подумал я. И это мне на руку: ничто так не сближает мужчину и женщину как совпадение их взглядов и вкусов.

Покончив с бутербродами и кофе, мы вышли из кафе, прошли метров пятьдесят и остановились на углу улиц Дерибасовская и Ришельевская. С этого места еще не было видно и слышно моря. Но близость его уже ощущалась по дуновению легкого бриза, шевелившего листья лип и щекотавшего кожу лица.

Из угловой кондитерской доносились запахи миндаля, марципан и кофе, вызывая адекватные ассоциации. И я не удивился, когда Саша, пристально вглядываясь в очертания Одесского театра оперы и балета, сказала:

— А, знаешь, он напоминает большой шоколадный торт…

— Да, изготовленный кулинарами в стиле венского барокко переходящего в рококо, и с музыкальной начинкой внутри, — поддержал я Сашин экспромт.

— Ты уверен?

— В чем?

— В том, что это венское барокко, переходящее в рококо? — спросила она, поставив меня в тупик.

— Не совсем, но я точно знаю, что сейчас мы пойдем с тобой к морю, — сказал я, мечтая остаться, наконец, с девушкой наедине.

Спустившись вниз по Дерибасовской, мы оказались на улице Пушкинской. Когда мы подошли к Музею западного и восточного искусства, Саша предложила зайти в музей посмотреть одну интересующую ее картину. Минуту спустя, купив в кассе билеты, мы взбежали по ступеням мраморной лестницы, и оказались на втором этаже, где располагалась главная музейная экспозиция.

Просторные с высокими потолками залы в этот час были пустыми. Переходя из одного в другой, мы невольно пугали старушек-смотрительниц, дремавших по углам, сидя на венских стульях. Услышав скрип паркета под нашими ногами, они вздрагивали, вскидывали головы на тонких морщинистых шеях и, моргая как совы, смотрели подслеповатыми глазами в нашу сторону, не видя нас.

— Вот она! — сказала тихо Александра, когда мы подошли к картине Микеланджело да Караваджо "Поцелуй Иуды». На холсте художник изобразил финальный эпизод трагедии, произошедшей на Масличной горе две тысячи лет назад после того, как Иисус совершил молитву о чаше.

Слабое колеблющееся пламя факелов выхватывало из кромешного мрака иерусалимской ночи несколько ключевых фигур и деталей той сцены. Они так и застыли навечно под кистью художника: на переднем плане Учитель, его ученик Иуда, стражники в металлических доспехах и шлемах. По выражению лица Иисуса можно было догадаться, что Он смиренно принимает происходящее и готов к тому, что предначертано Ему свыше…

— Обрати внимание, как художник экспрессивно изобразил двенадцатого апостола, — сказала Саша. — Он весь в движении, он весь в горячке, он спешит исполнить нечто большее, чем по давней традиции поцеловать Иисуса Христа.

— О чем ты говоришь, Саша? — спросил я, подумав, что она перегрелась на солнце.

— Иуда Искариот выполняет божественную миссию: он содействует гибели, а через гибель воскресению Сына Божьего и спасению всего человечества. Ему вряд ли была известна конечная цель. Но роль свою посредника, назначенную ему самим Учителем, он исполняет со всей ответственностью, на которую только был способен.

— А представь, не будь этого поцелуя, мир мог пойти по-иному пути, — сказал я, подыгрывая Саше.

— Не богохульствуй. Все произошло так, как должно. И ничего не могло быть иначе! — сказала она.

Я подошел к ней, примирительно обнял ее одной рукой за плечи и привлек к себе. Замерев, мы смотрели на Христа, на Иуду, на стражников, на остальных апостолов, застывших в растерянности и панике. Но в отличие от них мы знали, как и чем закончится эта новозаветная история.

Обогащенные новыми мыслями и чувствами, мы вышли на улицу и остановились у входа в музей. Солнечный луч прозрачным мазком лег на веснушчатое лицо Александры. С верхней ветки платана сорвался одинокий лист. Он падал как подбитый фронтовой бомбардировщик «ЯК-28», медленно вращаясь вокруг своей вертикальной оси, смещаясь вправо от меня. Я проводил его взглядом до тех пор, пока он не упал плашмя на мостовую. А когда оглянулся, Саши рядом не было.

Я простоял у входа в музей минут двадцать, растерянный, ошеломленный и озадаченный: было ли все то, что произошло сегодня со мной наяву или это мне только пригрезилось?

Раздосадованный, я уже собрался уходить, когда тяжелая створка музейной двери поддалась под чьим усилием, распахнулась и выпустила улыбающуюся Александру.

— Ты задумался, а я не поленилась и сбегала еще раз взглянуть на картину, — сказала она смущенно.

— Что-то забыла или вспомнила о чем-то? — спросил я, не зная, чего еще мне ожидать от девушки с глазами-хамелеонами.

— Я решила проверить, не ошибаюсь ли я в своих предположениях? Понимаешь, Караваджо на этой картине изобразил стражников, схвативших Христа, в металлических доспехах и шлемах, каких в Римской Империи той эпохи еще не было. Облачения такой конфигурации появились гораздо позже, может быть, в средние века, — сказала Саша.

— О! Художники часто привирают, — сказал я. — Но ты их выведешь на чистую воду. Правда?

Саша посмотрела на меня, проверяя, не привираю ли я? Потом взяла меня под руку. И мы, завернув за угол, вышли на улицу Греческую и направились к Греческому мосту. А оттуда уже было рукой подать до приморских склонов…

 

 

 

 

И ливни шли

 

 

 

 

 

 

Киевское небо затянуто тучами цвета армейской шинели. В каштановой аллее, тронутая первой прохладой осени, шелестела листва. И звуки эти напоминали трение жести о жесть. Стас Кажан — гуманитарий, в силу обстоятельств, ставший снабженцем, сидел на скамье, машинально перекатывая в руке два небольших конских каштана.

— Стас. Стас Кажан! — окликнул его кто-то.

Он повернул голову: в двух шагах от него стояла женщина лет тридцати пяти с загоревшим лицом и крашеными светлыми как платина волосами. Её большие темно-карие глаза, оттенённые тушью, излучали снисходительную нежность. Так взрослые смотрят на ребёнка, совершившего какую–то невинную шалость.

— Оля! Оля Ткач! — сказал он, узнав свою бывшую сокурсницу, и неожиданный спазм сдавил ему горло.

— Нет, — сказала она, сбив его с толку своим ответом. — Теперь — я Ольга Полупан!

— А… могла бы… быть… Ольгой Кажан, — сказал, запинаясь, Стас.

— Боже, — воскликнула несколько наиграно женщина, звонко ударив в ладоши. — Как это забавно звучит: Ольга Кажан! Ольга Летучая Мышь, не так ли?

 

 

«Почему забавно?» — подумал он. И продолжил:

— И чем занимается Ольга Полупан?

— Работаю в институте языка и литературы, кандидат наук, сейчас пишу докторскую, да вот все никак не закончу...

— Что так? Тема трудная? — спросил он участливо.

— Да ничего сложного, но, понимаешь, семья, дети, — сказала она.

— И много их у тебя?

— Один сын.

— Да? И как зовут юного пана Полупана? — перешёл он на шутливый тон.

— Стас, то есть Станислав, — сказала, смутившись.

— И на кого похож мой тёзка?

— Не обольщайся! — бросила она ревниво.

Пока разговаривали, присматриваясь, как бы изучая, друг к другу, первые тяжёлые капли дождя ударили по листьям каштанов, запрыгали по асфальту.

— Побежали, здесь рядом кафе, там переждём дождь, — сказала Ольга. — И бросилась взапуски с грозой, а он — следом за нею.

Забежав в кафе, плюхнулись, расслабившись, тяжело дыша, на стулья за столом у окна, выходящего на Крещатик[1]. Дождь усиливался. Стас выглянув на улицу и, услышав «пушечную» канонаду грома, подумал: «Это надолго». И спросил Ольгу:

— Кофе будешь?

Она кивнула утвердительно головой.

— С пирожным?

— Я люблю заварные, — уточнила она.

— Все ещё не верится, что вижу тебя, столько лет прошло, — сказал он, сделав глоток кофе и охватил взглядом всю её ладную женскую фигуру.

Ольга сидела вполоборота к нему и, казалось, равнодушно смотрела сквозь запотевшее окно на улицу. Но от него не ускользнуло, как её щека, повёрнутая к нему, шея и даже ушная раковина разом порозовели.

— Да, время летит, что твой курьерский поезд, — произнесла задумчиво Ольга, и повернулась к нему. Смутившись, он отвёл глаза, утопив взгляд в чашке с кофе. А она начала негромко, нараспев, читать:

На всех парах летело лето,

Нас увлекая за собой.

И все, что вдаль несла планета,

Звалось и жизнью, и судьбой…

Это были его, Стаса, давние, ещё студенческие стихи. «Надо же, она помнит их и читает наизусть!» — удивился он.

— Ты ещё пишешь? — спросила она, кончив читать.

— Иногда, — слукавил он.

— Что значит, иногда?

— Поэзия, как и любовь: или она есть или её нет.

— Хочешь сказать, что ты сейчас один и вольный, как казак?

— Я говорю о том, что первое и второе — это высшее проявление человеческого духа.

— Не морочь мне голову банальностями.

— Вот видишь, ты все понимаешь, а спрашиваешь.

— А книгу ты хоть пытался издать?

— Издал, — сказал он и отвёл глаза в сторону.

— И как ты её назвал?

— Так и назвал: «И ливни шли…», — пустился он вот все тяжкие.

— Это в память о Фонтанке, да? Ты вспоминаешь о том времени?

— Не часто.

— Но почему?! — в голосе Ольги прозвучала обида.

— Потому что это было давно, — сказал он.

— А мне кажется, совсем недавно! — сказала она, сделав ударение на последнем слове. И снова отвернулась к окну.

Ливень вдруг прекратился. Ольга и Стас вышли на Крещатик. Витрины кафе и магазинов сверкали, умытые только что прошедшим дождём. С мокрых каштанов, ненадолго зависая на резных краях лапчатых листьев, срывались как бы нехотя большие капли и, пролетев секунду–две в свободном падении, ударялись с глухим шлепком о мокрый асфальт.

— Ну, мне пора, — сказала Ольга.

— Я проведу тебя, — откликнулся Стас с юношеской готовностью.

— Не надо, я спешу, — сказала она, точно обдала его ушатом ледяной воды.

Когда они подошли к станции метрополитена, Ольга порылась в сумочке, достала визитную карточку, протянула ему.

— Позвони мне завтра, я после двух буду свободна, — сказала она, и, ничего не объясняя, ушла.

Оставшись один, Стас проводил взглядом Ольгу: вот она, миновав турникет, шагнула на эскалатор и словно провалилась сквозь землю. Только после этого, очнувшись, он бросился вдогонку. Спустившись в подземку, разыскал её в толпе и спрятался за колонной. Подошёл поезд, плотная человеческая масса, подхватив их, втянула внутрь вагона.

«Зачем ты увязался за нею? Как нельзя дважды войти в одну и ту же реку, так нельзя дважды оказаться в одной и той же постели…» — думал он, не отрывая взгляда от Ольги.

Она стояла, задумавшись, в углу переполненного вагона, держась за поручень и смотрела в окно.

Стас протиснулся ближе к Ольге, остановился рядом. На очередном повороте поезда кто-то из пассажиров навалился на него, прижав его к спине женщины.

Оглянувшись, она сказала, смутившись: «Ты!?» И, покачав из стороны в сторону головой, как бы осуждая его, произнесла примирительно-сакраментальное:

— Сумасшедший!

Ольга жила на Позняках — в новом районе столицы, мало чем отличавшемся от новостроек в других крупных городах.

Маневрируя между оставшимися после недавнего ливня лужами, Стас и Ольга шли молча. Оба чувствовали неловкость: говорено было много, а главное так и осталось невысказанным. Наконец, они вышли на улицу Княжий Затон.

— Вот здесь я и живу, — сказала Ольга, кивком головы указав на серый бетонный параллелепипед.

Обошли ещё несколько луж и остановились у первого подъезда.

— Спасибо, что провёл, я рада была тебя видеть, — сказала Ольга будничным голосом, протянув ему по–мужски руку для пожатия. И, набрав код на входной двери, добавила:

— Так ты мне позвонишь?

…Дома, переодевшись, Ольга пошла на кухню, готовить ужин. «Неужели я все ещё его люблю?» — спрашивала она себя между делом. Все у неё валилось с рук. Чистя лук, порезала палец, картофель, как она не старалась, подгорел, снимая сковородку с плиты, обожглась. Вскоре домой вернулся сын, насвистывая какую–то мелодию.

— Станислав, не свести в доме: енег не будет! — сказала раздражённо она.

— Их и так нет, зачем зря беспокоиться! — последовал привычный уже ответ.

— Не умничай! Иди лучше поешь, я приготовила твой любимый жареный картофель, — сказала она, потрепав сына по курчавой голове, подумав про себя: «Как хорошо, что он не похож на Парамона…»

Заварив крепкий кофе, Ольга с чашкой в руке ушла в свою комнату с твёрдым намерением поработать. Включив компьютер, открыла файл с начатой докторской диссертацией «Метафора, её разновидности и функции в новеллах Юрия Островерха».

«Теория метафоры основательно разработана мировой литературно–теоретической наукой», — прочитала она академическую банальность. Но пробежала глазами абзац до конца: «Всякая метафора рассчитана…, умение видеть второй план метафоры…, развёрнутая метафора реализует задачу…, метафора — своеобразный рычаг…»

— «Рычаг»! Боже, какая тоска! — злилась на себя, на свою бесталанность, на несчастливую семейную жизнь, наконец, на Стаса, не хотевшего понять её.

«Ну, хотя бы не был таким холодным — не чужие люди! Или все-таки чужие? Столько лет прошло…» — подумала Ольга невесело.

Выключив компьютер, она встала из–за стола, погасила настольную лампу и, как была одетой, так и бросилась ничком на кровать. Сквозь шум дождя услышала скрип входной двери, какую–то возню в прихожей, нетвёрдые шаги — домой вернулся муж, профессор Парамон Полупан! Спустя какое-то время он заглянул привидением в её комнату, наполнив воздух выхлопом винных паров, и, убедившись, что жена спит, ушёл к себе.

Как только за мужем закрылась дверь, Ольга перевернулась на спину, уставилась невидящим взглядом в потолок. За окном по–прежнему шумел монотонно ливень. Такие же затяжные дожди шли и тогда, в посёлке Фонтанка, куда их курс отправили убирать помидоры.

Воспоминания юности согрели одинокую женскую душу. Она увидела себя и Стаса — молодыми, влюблёнными, не помнящими себя от счастья. Вот они вдвоём на фонтанском пляже, вот они в совхозном сенохранилище. Идёт дождь, где-то под самой шиферной крышей воркуют, о чем-то своём голуби, пахнет помётом и мышами. Но это не мешает им любить друг друга…

«Ну и дура! — недовольно бурчал Парамон, расхаживая взад-вперёд по комнате. — Муж пришёл домой, а она спит как ни в чем не бывало! А какой была милой обходительной девушкой, когда я вырвал её из провинции, — продолжал он. — Человека из неё сделал, сына воспитал как своего, а она крутит носом, стерва!» Оглянувшись воровски на дверь, он достал из буфета бутылку с жидкостью по цвету напоминавшую абсент.

«Вот была бы здесь Катерина, она бы все быстро устроила!» — мечтательно произнёс он. И, налив в фужер «абсента», опрокинув зеленоватую жидкость в себя, смачно крякнул, и вышел на балкон покурить.

«И почему я не остался у неё? — поёживаясь от сырости и холода, думал Парамон Полупан, вспоминая молодую аспирантку, с которой славно провёл сегодняшний вечер. — Она хороша, но я ещё ничего!..»

Он вынул из брючного кармана пачку «Marlboro», достал сигарету, прикурил её от зажигалки и сделал глубокую затяжку. То ли от сигаретного дыма, то ли от выпитого спиртного у Парамона закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Он инстинктивно шагнул к перилам балкона, перегнулся через них и запустил содержимое желудка в ночное пространство. А когда наступил второй позыв рвоты, он поскользнулся на мокрой от дождя керамической плитке, которой был устлан пол балкона, потерял равновесие и… оказался по ту строну перил. «Что же это я так — бутылку не спрятал? Жена будет недовольна», — последнее, о чем успел подумать он…

«Странно, я ещё помню его ласки!» — думала, улыбаясь в темноте своей комнаты Ольга. И почти физически ощутила долгие поцелуи: в губы, в шею; его, Стаса, горячую ладонь, скользящую по её талии, внизу живота. В изнеможении она запрокинула голову, прикусила нижнюю губу, чтобы не закричать… и услышала, как ей показалось, настойчивые трели телефона. «Стас! Это Стас! Я сейчас, сейчас!» — приговаривала Ольга, вскочив с кровати. И только включив свет и ощутив босыми ногами холодный пол, она осознала, что звонил не телефон. Это кто-то неизвестный нажал на кнопку электрического звонка их квартиры и громко стуча во входную дверь…

Фирменный поезд «Черноморец» уносил Стаса Кажана в дождливую сентябрьскую ночь. В купе спального вагона он был один. И, значит, ему сегодня не придётся делить с кем–то жизненное пространство. Может быть, уже до самого утра. Сев у окна, он достал из кармана пиджака каштаны и, перекатывая их привычно в руке, подумал о встрече с Ольгой. У него, как у каждого мужчины, был достаточно изощрённый ум, чтобы, рассуждая о деловых и других качествах женщины, упустить из виду своё участие в её судьбе. «Новая квартира в столице, любящий муж, сын–отличник, престижная работа, докторская диссертация на подходе — что ещё нужно женщине для счастья?! — искренне радовался за Ольгу Стас. — Она сделала свой выбор и, кажется, весьма довольна им…»

Он расстелил постель и, укрывшись тонким суконным одеялом, удобно растянулся на полк плацкарта и закрыл умиротворённо глаза. И как только он смежил веки, увидел себя и Олю Ткач. Они стоят в кабинете декана филологического факультета, профессора Ивана Дузя, переминаясь с ноги на ногу. Тот, перелистывая какую-то книгу, не обращает на них внимания.

Наконец, декан поднял лицо, и взгляд его выцветших склеротических глаз, словно случайно наткнулся на стоящих у двери студентов–дипломников. Он внимательно посмотрел на Ольгин округлившийся живот, перевёл взгляд на Стаса.

— Станислав, — сказал Иван Михайлович мягким отеческим голосом. — Возьми Олю за руку. Взял? А теперь веди её в ЗАГС. И, смотри, без брачного свидетельства на факультет не возвращайся, — в голосе декана появились строгие начальственные нотки, не допускающие никаких возражений. — Так и знай, без него ты диплом не получишь!

Стас и Ольга, держась за руки как провинившиеся школьники, спустились в холл, вышли на улицу. Там, у клумбы, их дожидался сокурсник Виталий Каховский верхом на мотоцикле «К-750», который он выиграл в лотерею.

— Садитесь, — сказал мотоциклист, добродушно улыбаясь. — Иван Михайлович поручил мне доставить вас куда следует.

Оля покорно села в коляску, Стас устроился на заднем седле. Мотоциклист отпустил сцепление, выехал на Французский бульвар и взял курс на Аркадию.

— Ну, держитесь! — крикнул Виталька, и прибавил газу.

Мотоцикл, набирая скорость, подскакивал на булыжной мостовой. Встречный ветер упругой струёй обдувал их лица, неистово трепал волосы на головах. Краем глаза Стас видел, как Ольга цепко держалась двумя руками за борта коляски, вероятно, не ожидая ничего хорошего от этой сумасшедшей езды. Вдруг тяжёлая машина, разогнавшись, подпрыгнула, ещё раз подпрыгнула, словно пытаясь оторваться от земли и…взлетела. И паря над шоссе, начала стремительно набирать высоту. Далеко внизу остались кафе «Огонёк», куда они ходили пить кофе, университетский ботанический сад, гостиница «Юность», санаторий «Россия». Над аркадийским пляжем их подхватил восходящий поток воздуха и понёс все выше и выше.

И вот они втроём, Стас Кажан, Оля Ткач и лихой пилот Виталька, летят верхом на мотоцикле навстречу неизвестно откуда взявшимся грозовым тучам…

 

 

 

 

 

 

---

[1]. Центральная улица Киева.