Глава тринадцатая

 

 

 

Наше с Верой Мейсон путешествие по Европе не было регулярным. То есть оно не имело какого-то заранее разработанного плана. Однако, как намекала она сама, маршруты наших поездок зависели от численности беженцев и мигрантов из Африки, проживавших в той или иной стране, или в одном, конкретном, городе. 

В Берлине мы задержались ненадолго, пока Вера не посетила большинство крупных городов Германии, от Мюнхена до Гамбурга. И в каждом из этих мегаполисов она агитировала африканцев, прежде всего, особей мужского пола, вернуться домой.

Как ты это делаешь, Вера? Подходишь к первому встречному африканцу и говоришь ему: «Давай, парень, собирайся, поедем домой, в Африку! В Конго, в Занзибар, в Мали или в Республику Того?» Спросил я однажды ее.

«Нет, конечно», ответила Вера. «Как правило, мы собираемся в каком-нибудь ресторане, в кафе или в помещениях, которые нам предоставляют муниципалитеты. Они, кстати, делают это с радостью, надеясь поскорее избавиться от африканских беженцев, поселившихся в их городах. А предварительной подготовкой таких встреч занимаются мои помощники или активисты из местных. На этих собраниях я говорю своим соотечественникам о том, что в жизни каждой из стран их исхода происходят перемены. Но они не будут успешными без вас, без вашего европейского опыта. «Учитесь, приобретайте рабочие профессии, поступайте в гимназии, в лицеи, в университеты. Все, чему вы научитесь здесь, будет востребовано там, на вашей родине!» Вот об этом я и говорю с африканскими беженцами. Ведь Африка — это наш общий дом…

Тем временем, пока Вера занималась возвращением африканцев на их исконную родину, я сибаритствовал, то есть жил в свое   удовольствие. Мало того, бездельничая сам, я приучал и Брейна вести праздный образ жизни. Однако ему такое времяпровождение не нравилось. Он хотел действовать, творить, созидать, одним словом, заниматься каким-то делом. Но, с другой стороны, разве посещение музеев, знакомство с культурной жизнью Берлина, значит «бездельничать»?

Как-то, когда мы с Верой отдыхали, путешествуя на теплоходе по реке Шпрее, созерцая берлинские достопримечательности и ландшафты, Брейн, словно потянул меня за язык. И я, не думая, сказал: «Вера, ты так много работаешь, давай, я тебе помогу. Если хочешь, мы с Брейном устроим «мозговой штурм» и создадим что-нибудь такое, что сделает твою работу более радостной…»

Она, негодующе фыркнув, сказала, что ее работа и так приносит ей удовольствие. И стала допытываться у меня, кто такой Брейн? И попросила познакомить ее с ним. Я был сконфужен просьбой Веры, потому что представить себе не мог, как это сделать. А, главное, что она подумает обо мне, когда узнает, кто или что такое — этот Брейн?

Спохватившись, я пошел на попятную. Начал убеждать Веру в том, что все, о чем я только что говорил, вздор, неудачная шутка. И просил ее забыть об этом разговоре. Однако она настаивала на своем. «Мне кажется, что ты от меня что-то скрываешь. А я не хочу, чтобы ты попал в плохую компанию, ходил к проституткам или, что еще хуже, пристрастился к наркотикам. Так что, давай, познакомь меня с этим Брейном», заявила категорически она. К счастью, занятая с головой выполнением своей гуманитарной миссии, Вера вскоре забыла о том разговоре и все пошло своим чередом. Она занималась беженцами, а мы с Брейном бродили по Берлину, посещали музеи, вели метафизические споры.

В частности, мы обсуждали вероятность существования Бога, как высшего сверхъестественного существа, и о его влиянии на жизнь человечества. Одним словом, мы вели себя как два гимназиста, обсуждавших темы, о которых знали понаслышке, при этом доказывая друг другу, что один из нас умнее другого. Когда запас собственных иррациональных доказательств у нас заканчивался, мы прибегали к помощи философов прошлого. У Брейна это получалось лучше, чем у меня. И когда он процитировал апофегму Вольтера: «Если бы не было Бога, его следовало бы выдумать. Но он в этом не нуждается», — я сдался, признав свое поражение.

Как-то мы отправились на Музейный остров, решив посетить Пергамский музей. Однако, оказалось, что это берлинское хранилище древностей было закрыто на реконструкцию. Тем не менее, благодаря уникальным способностям Брейна, нам удалось проникнуть святая святых музея и увидеть жемчужину его экспозиции — Пергамский алтарь Зевса.

Когда я стоял перед этим жертвенником, разглядывая рельефное изображение битвы богов с гигантами, мной овладели странные чувства. То, что тогда происходило с моей персоной, напоминало, как объясняет медицинская энциклопедия, «симптомы деперсонализации / де реализации». Это когда у человека возникает ощущение «отстраненности» от своего тела и окружающего мира». То же самое произошло со мной. Невероятно, но я ощущал себя античным богом! И, став под знамёна Зевса, сражался на стороне правды. Когда битва достигла кульминации, меня позвал Брейн: «Лео! Лео!» Я, отложив в сторону обоюдоострый ксифос и вернулся назад, в двадцать первый век от р. х.

По сути, Брейн спас меня от той жалкой участи, которая ожидала меня, если бы я остался на поле брани. Героическая эпоха античности когда-нибудь закончилась бы, и меня, как и многих других богов, могли превратить в прекрасную, но обездвиженную и безмолвную статую…  «Да, его вмешательство оказалось очень кстати», подумал я. И, стряхнув с колен пыль, оставшуюся после битвы богов с гигантами, я приблизился к следующему экзотичному экспонату музея — Вратам вавилонской богини плодородия, любви и войны Иштар.

«Поразительно!» Сказал я, увидев ворота и простенки пронзительно синего цвет с изображениями мифических животных на них.

«Да, ты прав.» Согласился со мной Брейн. «Немецкие реставраторы умеют бросать пыль в глаза, не хуже, чем это делал царь Набукудурриуцур II»,

«Что ты имеешь против Набукудурриуцура?» Спросил я.

Брейн промолчал, задумавшись. А у меня из-под ног начала уходить земля. И, секунду спустя, я оказался под прозрачным куполом, защищающим музейный комплекс от непогоды.   Кто-то крикнул мне вослед: «Ты куда, Одиссей?» Среагировав на голос, я оглянулся и увидел моего однояйцевого брата-близнеца. Мы с ним сосуществуем в одном, общем для нас обоих, теле. И это не досужий вымысел, а медициной факт, оспорить который не решился бы даже парадоксально мыслящий психолог Зигмунд Фрейд. А после того, как Вера Мэйсон презентовала мне румынский паспорт, нас с братом стало проще идентифицировать. Я, из скромности, стал называть себя именем самозванца — Лео, Лео Лупо, а брат мой остался под нашим легальным именем — Леонид.

Разница между мной и ним заключается только в том, что из-за своей беспросветной лени он разучился летать, поэтому всегда оставался на земле. И каждый раз, когда я выходил вовне, он злился, злорадствовал и, посмеиваясь надо мной, называл меня то Одиссеем, то Гагариным, то Нилом Армстронгом. Однако я на него не обижался. Увидив внизу его маленькую фигуру, я пожалел его по-человечески. И, поднимаясь все выше и выше, простил ему очередной хулиганский выпад.

Река Шпрее, Музейный остров, кафедральный собор, многочисленные магометанские мечети и минареты, а с ними и весь Берлин с пригородами, уходили к северу, уменьшаясь в размерах и, наконец, исчезли за линией горизонта. А я, сам не понимая, зачем, «оседлал» одну из силовых линий магнитного поля Земли и устремился к югу. Впереди, быстрее, чем я ожидал, замаячили в синей дымке холмы Малой Азии. Те самые холмы, над которыми мы с отцом и матерью, летели в эпоху Крестовых походов, направляясь к Гробу Господнему, чтобы найти, наконец, выход из Парадиза.

Однако в этот раз я оказался в Западной Анатолии один, и намного раньше, чем в тот раз, примерно в 400-х годах до р. х. по земному счислению, что, в принципе, не имело никакого   значения. Так как в пространственно-временном континууме, в котором я пребывал, не было градаций на часы, дни, месяцы, годы, столетия, или на прошлое, настоящее и будущее. А было только одно, без начала и конца, Время.

Сверившись с картой звездного неба, я определил, что нахожусь приблизительно на 37-й параллели, между 37-м и 42-м восточными меридианами. Это была Иония, земля одного из четырёх древнегреческих племён. Я приземлился, условно говоря, поблизости устья полноводной реки Меандр, впадавшей в Милетский залив. Это было прекрасное место среди виноградников, апельсиновых и оливковых рощ. В отдалении на тучных пастбищах паслись табуны лошадей, стада коз и отары овец.

Обозревая исторический ландшафт, я с прискорбием обнаружил, что прибыл в Малую Азию до того, как будет возведен Пергамскй алтарь Зевса. А произойдет это где-то между 283 и 133 годом до р. х., во времена так называемого расцвета Пергамского царства. Следовательно, даже мне, маргиналу, путешествующему во времени-пространстве, не дано было увидеть то, чего не было в природе, и что еще даже не оформилось, как идея или как художественный образ, в головах пергамских зодчих, которые тоже еше не родились и, не известно, родятся ли вообще в этом хрупком и яростном мире, где рождение, жизнь и смерть человека зависят от таких античных гуманистов как Навуходоносор, Дарий, Ксеркс или Александр Македонский. Одним словом, мне не посчастливилось увидеть оригинальный Пергамский алтарь Зевса, чтобы сравнить его с берлинским «новоделом».

Пока я принимал решение, что мне делать в данной ситуации, послышался топот копыт; со стороны моря скакали галопом три всадника. Я интуитивно отскочил в сторону и спрятался за виноградным кустом, укрывшись пятипалым   листом. А когда конные удалились, я разразился истерическим смехом, сообразив, что в том состоянии, в котором я пребываю, меня никто не может ни видеть, ни слышать.

На дороге, пролегающей вдоль виноградника, появился едва различимый силуэт. Я грешным делом подумал, что это фантом моего деда Степана, он в последнее время сопровождает меня всегда и всегда. Однако в ближнем приближении оказалось, что это живой человек, вероятно, из местных. Лицо его было скрыто больше, чем на половину, окладистой бородой, глаза карие, пытливые, нос прямой, губы, едва видимые из-за растительности, средней полноты. Одет он был в традиционный льняной ионийский хитон зелёного цвета, застёгнутый на левом плече фибулами. На ногах – лёгкие сандалии–иподиматы на кожаной подошве. Было жарко, и он был без традиционной хламиды.

Рядом с греком гордо шествовал эпирский молосс – собака, способная постоять за себя даже в схватке со львом. Проходя мимо, пес искоса взглянул в мою сторону, не повернув головы.  Он не мог видеть меня, но, вероятно, учуял мое присутствие, как некую величину. Ее не должно было быть, но, вопреки здравому смыслу пса, она всё же существовала. И он, нервно прижимаясь боком к ноге хозяина, шел, затравленно оглядываясь назад, в мою сторону.

Однако меня больше интересовала борода эллина, чем его породистый пес. И пока я вспоминал, где и у кого я мог видеть такую же бороду, мимо прошли три босых юноши, одетых в разноцветные хитоны. Они увлечено о чем-то спорили и, в отличие от эпирского милосса, не ощутили моего присутствия на этой местности. Провожая их взглядом, я думал о бороде…

«О чем ты задумался, Лео?» Поинтересовался от нечего делать Брейн.

«О бороде эллина,» сказал я.

«О бороде эллина? Спросил он.

«Мне кажется, я уже у кого-то видел такую характерную, зачесанную к середине, бороду».

 «Характерную? Зачесанную к середине? Не имеешь ли ты в виду бороду скульптурной головы с гермы, которая храниться в Римском национальном музее Палаццо Массимо в Термах»?

«О, я никогда не был в Риме», ответил я.

«Но ты мог видеть данный артефакт по телевизору или в интернете», предположил, развивая тему, Брейн.

«Да, возможно», сказал я, теряя терпение

«Кстати!» Продолжал он. «Дотошные итальянцы, сопоставив несколько скульптурных портретов античной эпохи, пришли к единому выводу: на итальянской герме, действительно, установлена скульптурная голова Геродота, притом с такой же, как ты говоришь, бородой…»

«Ты хочешь убедить меня в том, что эллин, который только что прошествовал мимо нас, и есть тот самый Геродот Галикарнасский, «Отец истории»? Спросил я, сконфуженный.

«Ну, такого титула он был удостоен, благодаря Марку Туллию Цицерону. А сейчас он просто Геродот, учитель истории и географии», констатировал Брейн без особого пиетета.

 «Хорошо! Тогда три юноши, которые прошли следом за ним, это его ученики», решил я и, недолго думая, бросился им вдогонку. Предприняв попытку догнать Геродота и его учеников, я оказался в большом портовом городе Милет, который древние причисляли к семи чудесам античного мира. На одной из небольших площадей города на глаза мне попалась странная картина. В тени финиковых дерев прямо на земле лежали вповалку и, кажется, спали непробудным сном несколько женщин. Их одеяния состояли не только из диафановых, полупрозрачных, хитонов, подпоясанных виноградной лозой, но и шкур животных, одетых поверх них. Рядом с женщинами валялись венки из живых цветов и злаков и жезлы, увитые плющом… А вокруг них расположилась другая группа женщин, одетых в простые льняные хитоны, и они заботливо ветвями финиковой пальмы отгоняли мух от спящих.

«Что тут происходит?» Мелькнула у меня шальная мысль.

«Понимаешь», стал объяснить мне происходящее Брейн, он уже успел подслушать разговор женщин, отгонявших мух.  «Жрицы бога Диониса, одурманенные вином и танцами, возвращались с праздника, посвященного окончанию сбора винограда. Уставшие вакханки, не добравшись до порта, где они должны были сесть на корабль, отправлявшийся на остров Лесбос, прилегли отдохнуть и уснули. А местные женщины, милетянки, узнав об этом происшествие, добровольно взялись охранять их сон и следить, чтобы их не кусали мухи …»

«Так вот оно в чем дело,» подумал я. И, поплутав по улицам, пронизанным южным солнцем, я оказался в его северной части, где, наконец, увидел человека, которого по характерному строению бороды мы с Брейном идентифицировали как Геродота. Он и его ученики как раз проходили под аркой ворот Милетского ринка, направляясь к продуктовой лавке. Поторговавшись с персом-капилосом, Геродот купил у него два фунта козьего сыра, пресных ячменных лепешек, фиников и небольшую глиняную амфору вина, расплатившись за все древнегреческими евро-драхмами.

Выйдя за пределы рынка, компания под предводительством учителя, свернула на кривую улочку с грязными одноэтажными лачугами, в которых, как я догадался, жили рабы, и вышла за городские укрепления. Вдали возвышался холм, на западном склоне которого зеленела роща, и Геродот с учениками направились к ней.

Наконец, компания остановилась на опушке, у столетнего дуба, вокруг которого были разбросаны в шахматном порядке плоские камни, напоминавшие лежаки. Геродот сел на один из них, юноши, пришедшие с ним, расположились вокруг него. Между тем он взял в руки ячменную   лепешку, преломил ее и раздал ученикам. Было что-то знакомое в этом жесте учителя. И я вспомнил библейскую легенду «о пяти хлебах и двух рыбках…»

Я смотрел на эллинов, трапезничавших у столетнего дуба, и думал: «Как они естественно вписываются в среду античного мира». И тотчас услышал мягкий бархатистый голос Геродота: «По словам сведущих людей с востока, виновниками раздоров между эллинами и варварами были финикияне. А началось все с того, как их купцы умыкнули дочь эллинского царя Инаха Ио…» Повествовал он. «Далее женщин похищали одну за другой. Эллины, в отместку за похищенную Ио, умыкнули у финикийцев царевну Европу, а у царя колхов они выкрали дочь Медею. А уже в следующем поколении сын троянского царя Приама Александр, узнав об этих похищениях, сам возжелал умыканием добыть для себя женщину из Эллады. И ничтоже сумняшеся, похитил у эллинов царевну Елену…»

Сделав небольшую паузу, Геродот задумчиво произнес: «Во всяком случае, мудрым является тот, кто не заботится о похищенных женщинах. Ясно ведь, что женщин не похитили бы, если бы те сами того не хотели…»

Эта античная мудрость Геродота поразила меня своей мудростью и психологической глубиной. И словно подражая ему, я подумал: «Остановись, маргинал! Ты не смеешь идти по пути бессмертных, если в тебе бъется человеческое сердце, жаждущее любви». И вспомнил о Вере Мейсон, представив себе, как она огорчится, не застав меня в нашей съемной берлинской квартире на Хохштрассе, и тотчас же прервал свою затянувшуюся «командировку» в Анатолию…