…Кто-то щекочет мочку моего левого уха. Так всегда делает Вирджиния Мэйсон, моя Вера. А вот и она сама: у нее лицо цвета черного кофе с капелькой добавленного молока; вьющиеся волосы цвета антрацит; глаз – две золотисто-коричневых радужки на фоне фарфора белков; нос прямой, римский; губы большие, чувственные. Еще секунда, и они прильнут к моим. Мое мужское естество напряжено, оно все в ожидании физического контакта.

Вдруг острая боль пронзает тело! Я – вскрикиваю. Рука инстинктивно бросается к месту боли. Пальцы натыкаются на что-то мягкое мокрое мерзкое. «Крыса!» – молниеносно определяет подсознание. И рука сама, автоматически схватив грызуна, отбрасывает его в темноту. Слышно, как он, ударившись о противоположную стену, сползает по ней и шлепается на пол. И я просыпаюсь окончательно.

Прижимая ладонью прокушенное крысой ухо, вглядываюсь в кромешную тьму, пытаясь понять: где я? Что я?

«Где? Где? Во французской кутузке!» – подсказывает мой Брейн. И я едва не сваливаюсь с третьего яруса шконки вниз. Впрочем, куда еще ниже?

Слышу, проснулся мой сокамерник, наркодилер Лешек Герек, – его «насест» располагается ярусом ниже. Поворчав что-то несвязное, он спрыгивает на пол. И камеру оглашает русский мат:

– В бога, в душу вашу мать!

– Что случилось? – спрашиваю, свесившись с койки.

– Опять прорвало эту гребанную канализацию, из-за нее электричество отключили, курва моя мама! – цедит сквозь зубы польское ругательство, Герек. И я представляю, как он по щиколотки в фекалиях продолжает прокладывать путь к намеченной цели – унитазу.

– Это уже второй потоп с тех пор, как меня сюда запроторили! – констатирую невесело я.

– А я тебе что говорил? Марсельская тюрьма «Baumettes» – самая дрянная дыра из тех, в которых мне довелось побывать, – напоминает Лешек.

«Да уж, – соглашаюсь я мысленно с поляком, – теснота в камерах, отвратительная пища, постоянная поножовщина, которую устраивают между собой опьянённые наркотическим зельем выходцы из стран Магриба, гнилая канализация, а в придачу еще и кровожадные крысы...»

Тем временем Лешек поднимает крышку унитаза и с точностью ночного снайпера пускает упругую струю. Под ее ударами металлические стенки урильника, резонируя, издают звуки низкого тембра, напоминая мне hotelboat «Амстердам» – большую рыболовецкую шхуну, переоборудованную в плавучую гостиницу. Она стояла на приколе у центрального железнодорожного вокзала нидерландской столицы, и мы с Верой снимали там каюту c большим иллюминатором, через который        хорошо просматривался канал и набережная. А ночью, засыпая, мы слушали, как точится вода вдоль борта нашего ковчега.

– Теперь вся тюрьма провоняет фекалиями, и мы все задохнемся и сдохнем как паршивые тюремные крысы, – говорит с досадой Лешек, взбираясь на свой «насест». Минута – и он засыпает, мирно сопя как беловежский бобер на берегу лесной речушки. Мне кажется, что, если бы сейчас у стен нашей тюрьмы палили из корабельных пушек, он бы даже не шевельнулся.

Честно говоря, я завидую поляку, его железным нервам, и, подражая ему, смыкаю веки, пытаясь уснуть. Но тщетно! Где-то далеко, в другом крыле нашего узилища, работает насос, откачивающий фекалии. Тарахтенье его движка отзывается болью в моем раненном ухе и начисто лишает меня сна.

Я лежу с открытыми глазами в гнетущей темноте тюремной камеры и думаю о Вере Мэйсон. В тот вечер она уезжала в Ниццу. Там, в одном из «ницшеанских» отелей, кажется, в «Негреско», должен состоятся съезд Конгресса африканских женщин в эмиграции. На этом форуме делегатки беженцев из стран, расположенных южнее Сахары, должны будут обсудить и утвердить устав и программу «Confederation of the black continent». А Вера выступит перед ними с докладом «Наш дом – Африка!»

Собираясь в дорогу, она просила меня не выходить одному из дому до ее возвращения. Я, конечно, возражал, мол, маршрут поездки со мной не согласовывали, мне его просто навязали. Однако, поскольку я уже здесь, в Марселе, то хочу ближе познакомиться с городом-побратимом Одессы.

– Лео, тебе не следует выходить одному из дома! Или ты забыл, что за нами установлена слежка? – сказала Вера.

– Ну, не надо передёргивать факты, следят за тобой, а не за мной, – тупо реагировал я.