Ошибка Караваджо

 

 

 

 

 

Жаркое знойное южное лето, которому, казалось, не будет конца, внезапно кончилось. И также, неожиданно, началась осень. Но сентябрь продолжал радовать нас теплыми солнечными днями, как это часто бывает в начале осени в Одессе.

На улице Дерибасовской молодые липы стояли вдоль тротуаров как старшеклассницы, прикрывавшие стыдливо стройные ноги легкими платьицами, словно сшитыми из перламутровых крыльев речных стрекоз. Умиротворенность погожего дня передалась и моей спутнице. Девушка была в том возрасте, когда еще не утрачена способность удивляться, и удивлять. И мне это нравилось в ней больше всего.

Познакомились мы случайно, столкнувшись в коридоре редакции одной из местных газет. «Экскьюз ми», — сказал я, имея глупую привычку употреблять к месту и не к месту несколько заученных английских фраз. Девушка, вскинув удивленно рыжие брови, подняла на меня свои серо-синие глаза, мол, откуда ты такой взялся.

Пытаясь превратить все в шутку, я выпалил:

— Очень приятно, Саша. А вас?

— Александра, — автоматически ответила девушка. И мы рассмеялись, удивившись совпадению наших имен. Как оказалось, моя новая знакомая работает в газете корректором. Но метит в жизни на большее, учась на заочном отделении Киевского института искусств.

Мы шли по Дерибасовской, радуясь погожему осеннему дню. Александра периодически бросала взгляды на витрины, в которых она отражалась, — так делает большинство женщин, чтобы лишний раз убедиться, как они прекрасны. Когда мы проходили мимо ювелирной лавки, я тоже скосил глаза на витрину и среди ювелирных украшений увидел бесплотную сомнамбулическую фигуру Саши. Но моего отражения рядом не было: витринное стекло игнорировало меня.

Миновав когда-то модное кафе «Алые паруса» с боковой стеной из прозрачного стекла, за которым просматривался интерьер и посетители в интерьере, мы пересекли улицу Екатерининскую, и подошли к «дому китобоев» с крупно‒зернистой штукатуркой болотного цвета. На противоположной стороне улицы сверкало большими окнами четырехэтажное здание ресторана «Братислава», с кулинарией и кафе в первом этаже. Его строительство было приурочено к юбилейной дате: 50-ю октябрьского переворота 1917 года в Петербурге. И какое-то время ресторан так и назывался: «Юбилейный». Но после оккупации советскими войсками Чехословакии, вероятно, по политическим соображениям, ресторан переименовали в «Братиславу».

— Знаешь, на месте этого ресторана когда-то стоял старенький, почти игрушечный, домик из камня-ракушечника. И в нем была знаменитая на всю Одессу пельменная, — сказал я.

— Знаменитая, потому что ты ел там пельмени? — сыронизировала Саша.

— Да, в юности я часто с друзьями заходил в эту пельменную перекусить. А зимой, продрогнув на холодном, дующем с моря ветругане, погреться. Там было тепло и влажно от испарений, исходивших из кухни, остро пахло уксусом и красным молотым перцем, — сказал я. И тут же переключился на другую тему.

— Улавливаешь? — спросил я Александру, поведя носом по воздуху.

— Что именно? — спросила она, удивившись.

— Запах, запах поджаренных зерен арабики! — сказал я как заправский «вынюхиватель кофе». А минуту – две спустя мы уже входили в небольшое, всего на три стоячих столика кафе «Малятко».

— Вам как всегда? — встретила нас улыбкой буфетчица Анна, хорошо знавшая меня. Я нередко заходил в это кафе с друзьями выпить коньяку с кофе, закусывая дольками лимона с сахаром. Коньяк Анна наливала, соблюдая конспирацию, в маленькие фарфоровые чашечки с голубым ободком по верхнему краю. Но в этот раз я был с девушкой и, улыбнувшись Анне в ответ, сказал:

— Пожалуйста, дайте нам по два бутерброда с ветчиной и сыром и две большие чашки кофе.

— А я и не знала, что в Одессе есть кафе с таким милым названием! — сказала Александра.

Значит, ей понравилось, подумал я. И это мне на руку: ничто так не сближает мужчину и женщину как совпадение их взглядов и вкусов.

Покончив с бутербродами и кофе, мы вышли из кафе, прошли метров пятьдесят и остановились на углу улиц Дерибасовская и Ришельевская. С этого места еще не было видно и слышно моря. Но близость его уже ощущалась по дуновению легкого бриза, шевелившего листья лип и щекотавшего кожу лица.

Из угловой кондитерской доносились запахи миндаля, марципан и кофе, вызывая адекватные ассоциации. И я не удивился, когда Саша, пристально вглядываясь в очертания Одесского театра оперы и балета, сказала:

— А, знаешь, он напоминает большой шоколадный торт…

— Да, изготовленный кулинарами в стиле венского барокко переходящего в рококо, и с музыкальной начинкой внутри, — поддержал я Сашин экспромт.

— Ты уверен?

— В чем?

— В том, что это венское барокко, переходящее в рококо? — спросила она, поставив меня в тупик.

— Не совсем, но я точно знаю, что сейчас мы пойдем с тобой к морю, — сказал я, мечтая остаться, наконец, с девушкой наедине.

Спустившись вниз по Дерибасовской, мы оказались на улице Пушкинской. Когда мы подошли к Музею западного и восточного искусства, Саша предложила зайти в музей посмотреть одну интересующую ее картину. Минуту спустя, купив в кассе билеты, мы взбежали по ступеням мраморной лестницы, и оказались на втором этаже, где располагалась главная музейная экспозиция.

Просторные с высокими потолками залы в этот час были пустыми. Переходя из одного в другой, мы невольно пугали старушек-смотрительниц, дремавших по углам, сидя на венских стульях. Услышав скрип паркета под нашими ногами, они вздрагивали, вскидывали головы на тонких морщинистых шеях и, моргая как совы, смотрели подслеповатыми глазами в нашу сторону, не видя нас.

— Вот она! — сказала тихо Александра, когда мы подошли к картине Микеланджело да Караваджо "Поцелуй Иуды». На холсте художник изобразил финальный эпизод трагедии, произошедшей на Масличной горе две тысячи лет назад после того, как Иисус совершил молитву о чаше.

Слабое колеблющееся пламя факелов выхватывало из кромешного мрака иерусалимской ночи несколько ключевых фигур и деталей той сцены. Они так и застыли навечно под кистью художника: на переднем плане Учитель, его ученик Иуда, стражники в металлических доспехах и шлемах. По выражению лица Иисуса можно было догадаться, что Он смиренно принимает происходящее и готов к тому, что предначертано Ему свыше…

— Обрати внимание, как художник экспрессивно изобразил двенадцатого апостола, — сказала Саша. — Он весь в движении, он весь в горячке, он спешит исполнить нечто большее, чем по давней традиции поцеловать Иисуса Христа.

— О чем ты говоришь, Саша? — спросил я, подумав, что она перегрелась на солнце.

— Иуда Искариот выполняет божественную миссию: он содействует гибели, а через гибель воскресению Сына Божьего и спасению всего человечества. Ему вряд ли была известна конечная цель. Но роль свою посредника, назначенную ему самим Учителем, он исполняет со всей ответственностью, на которую только был способен.

— А представь, не будь этого поцелуя, мир мог пойти по-иному пути, — сказал я, подыгрывая Саше.

— Не богохульствуй. Все произошло так, как должно. И ничего не могло быть иначе! — сказала она.

Я подошел к ней, примирительно обнял ее одной рукой за плечи и привлек к себе. Замерев, мы смотрели на Христа, на Иуду, на стражников, на остальных апостолов, застывших в растерянности и панике. Но в отличие от них мы знали, как и чем закончится эта новозаветная история.

Обогащенные новыми мыслями и чувствами, мы вышли на улицу и остановились у входа в музей. Солнечный луч прозрачным мазком лег на веснушчатое лицо Александры. С верхней ветки платана сорвался одинокий лист. Он падал как подбитый фронтовой бомбардировщик «ЯК-28», медленно вращаясь вокруг своей вертикальной оси, смещаясь вправо от меня. Я проводил его взглядом до тех пор, пока он не упал плашмя на мостовую. А когда оглянулся, Саши рядом не было.

Я простоял у входа в музей минут двадцать, растерянный, ошеломленный и озадаченный: было ли все то, что произошло сегодня со мной наяву или это мне только пригрезилось?

Раздосадованный, я уже собрался уходить, когда тяжелая створка музейной двери поддалась под чьим усилием, распахнулась и выпустила улыбающуюся Александру.

— Ты задумался, а я не поленилась и сбегала еще раз взглянуть на картину, — сказала она смущенно.

— Что-то забыла или вспомнила о чем-то? — спросил я, не зная, чего еще мне ожидать от девушки с глазами-хамелеонами.

— Я решила проверить, не ошибаюсь ли я в своих предположениях? Понимаешь, Караваджо на этой картине изобразил стражников, схвативших Христа, в металлических доспехах и шлемах, каких в Римской Империи той эпохи еще не было. Облачения такой конфигурации появились гораздо позже, может быть, в средние века, — сказала Саша.

— О! Художники часто привирают, — сказал я. — Но ты их выведешь на чистую воду. Правда?

Саша посмотрела на меня, проверяя, не привираю ли я? Потом взяла меня под руку. И мы, завернув за угол, вышли на улицу Греческую и направились к Греческому мосту. А оттуда уже было рукой подать до приморских склонов…

 

 

 

 

И ливни шли

 

 

 

 

 

 

Киевское небо затянуто тучами цвета армейской шинели. В каштановой аллее, тронутая первой прохладой осени, шелестела листва. И звуки эти напоминали трение жести о жесть. Стас Кажан — гуманитарий, в силу обстоятельств, ставший снабженцем, сидел на скамье, машинально перекатывая в руке два небольших конских каштана.

— Стас. Стас Кажан! — окликнул его кто-то.

Он повернул голову: в двух шагах от него стояла женщина лет тридцати пяти с загоревшим лицом и крашеными светлыми как платина волосами. Её большие темно-карие глаза, оттенённые тушью, излучали снисходительную нежность. Так взрослые смотрят на ребёнка, совершившего какую–то невинную шалость.

— Оля! Оля Ткач! — сказал он, узнав свою бывшую сокурсницу, и неожиданный спазм сдавил ему горло.

— Нет, — сказала она, сбив его с толку своим ответом. — Теперь — я Ольга Полупан!

— А… могла бы… быть… Ольгой Кажан, — сказал, запинаясь, Стас.

— Боже, — воскликнула несколько наиграно женщина, звонко ударив в ладоши. — Как это забавно звучит: Ольга Кажан! Ольга Летучая Мышь, не так ли?

 

 

«Почему забавно?» — подумал он. И продолжил:

— И чем занимается Ольга Полупан?

— Работаю в институте языка и литературы, кандидат наук, сейчас пишу докторскую, да вот все никак не закончу...

— Что так? Тема трудная? — спросил он участливо.

— Да ничего сложного, но, понимаешь, семья, дети, — сказала она.

— И много их у тебя?

— Один сын.

— Да? И как зовут юного пана Полупана? — перешёл он на шутливый тон.

— Стас, то есть Станислав, — сказала, смутившись.

— И на кого похож мой тёзка?

— Не обольщайся! — бросила она ревниво.

Пока разговаривали, присматриваясь, как бы изучая, друг к другу, первые тяжёлые капли дождя ударили по листьям каштанов, запрыгали по асфальту.

— Побежали, здесь рядом кафе, там переждём дождь, — сказала Ольга. — И бросилась взапуски с грозой, а он — следом за нею.

Забежав в кафе, плюхнулись, расслабившись, тяжело дыша, на стулья за столом у окна, выходящего на Крещатик[1]. Дождь усиливался. Стас выглянув на улицу и, услышав «пушечную» канонаду грома, подумал: «Это надолго». И спросил Ольгу:

— Кофе будешь?

Она кивнула утвердительно головой.

— С пирожным?

— Я люблю заварные, — уточнила она.

— Все ещё не верится, что вижу тебя, столько лет прошло, — сказал он, сделав глоток кофе и охватил взглядом всю её ладную женскую фигуру.

Ольга сидела вполоборота к нему и, казалось, равнодушно смотрела сквозь запотевшее окно на улицу. Но от него не ускользнуло, как её щека, повёрнутая к нему, шея и даже ушная раковина разом порозовели.

— Да, время летит, что твой курьерский поезд, — произнесла задумчиво Ольга, и повернулась к нему. Смутившись, он отвёл глаза, утопив взгляд в чашке с кофе. А она начала негромко, нараспев, читать:

На всех парах летело лето,

Нас увлекая за собой.

И все, что вдаль несла планета,

Звалось и жизнью, и судьбой…

Это были его, Стаса, давние, ещё студенческие стихи. «Надо же, она помнит их и читает наизусть!» — удивился он.

— Ты ещё пишешь? — спросила она, кончив читать.

— Иногда, — слукавил он.

— Что значит, иногда?

— Поэзия, как и любовь: или она есть или её нет.

— Хочешь сказать, что ты сейчас один и вольный, как казак?

— Я говорю о том, что первое и второе — это высшее проявление человеческого духа.

— Не морочь мне голову банальностями.

— Вот видишь, ты все понимаешь, а спрашиваешь.

— А книгу ты хоть пытался издать?

— Издал, — сказал он и отвёл глаза в сторону.

— И как ты её назвал?

— Так и назвал: «И ливни шли…», — пустился он вот все тяжкие.

— Это в память о Фонтанке, да? Ты вспоминаешь о том времени?

— Не часто.

— Но почему?! — в голосе Ольги прозвучала обида.

— Потому что это было давно, — сказал он.

— А мне кажется, совсем недавно! — сказала она, сделав ударение на последнем слове. И снова отвернулась к окну.

Ливень вдруг прекратился. Ольга и Стас вышли на Крещатик. Витрины кафе и магазинов сверкали, умытые только что прошедшим дождём. С мокрых каштанов, ненадолго зависая на резных краях лапчатых листьев, срывались как бы нехотя большие капли и, пролетев секунду–две в свободном падении, ударялись с глухим шлепком о мокрый асфальт.

— Ну, мне пора, — сказала Ольга.

— Я проведу тебя, — откликнулся Стас с юношеской готовностью.

— Не надо, я спешу, — сказала она, точно обдала его ушатом ледяной воды.

Когда они подошли к станции метрополитена, Ольга порылась в сумочке, достала визитную карточку, протянула ему.

— Позвони мне завтра, я после двух буду свободна, — сказала она, и, ничего не объясняя, ушла.

Оставшись один, Стас проводил взглядом Ольгу: вот она, миновав турникет, шагнула на эскалатор и словно провалилась сквозь землю. Только после этого, очнувшись, он бросился вдогонку. Спустившись в подземку, разыскал её в толпе и спрятался за колонной. Подошёл поезд, плотная человеческая масса, подхватив их, втянула внутрь вагона.

«Зачем ты увязался за нею? Как нельзя дважды войти в одну и ту же реку, так нельзя дважды оказаться в одной и той же постели…» — думал он, не отрывая взгляда от Ольги.

Она стояла, задумавшись, в углу переполненного вагона, держась за поручень и смотрела в окно.

Стас протиснулся ближе к Ольге, остановился рядом. На очередном повороте поезда кто-то из пассажиров навалился на него, прижав его к спине женщины.

Оглянувшись, она сказала, смутившись: «Ты!?» И, покачав из стороны в сторону головой, как бы осуждая его, произнесла примирительно-сакраментальное:

— Сумасшедший!

Ольга жила на Позняках — в новом районе столицы, мало чем отличавшемся от новостроек в других крупных городах.

Маневрируя между оставшимися после недавнего ливня лужами, Стас и Ольга шли молча. Оба чувствовали неловкость: говорено было много, а главное так и осталось невысказанным. Наконец, они вышли на улицу Княжий Затон.

— Вот здесь я и живу, — сказала Ольга, кивком головы указав на серый бетонный параллелепипед.

Обошли ещё несколько луж и остановились у первого подъезда.

— Спасибо, что провёл, я рада была тебя видеть, — сказала Ольга будничным голосом, протянув ему по–мужски руку для пожатия. И, набрав код на входной двери, добавила:

— Так ты мне позвонишь?

…Дома, переодевшись, Ольга пошла на кухню, готовить ужин. «Неужели я все ещё его люблю?» — спрашивала она себя между делом. Все у неё валилось с рук. Чистя лук, порезала палец, картофель, как она не старалась, подгорел, снимая сковородку с плиты, обожглась. Вскоре домой вернулся сын, насвистывая какую–то мелодию.

— Станислав, не свести в доме: енег не будет! — сказала раздражённо она.

— Их и так нет, зачем зря беспокоиться! — последовал привычный уже ответ.

— Не умничай! Иди лучше поешь, я приготовила твой любимый жареный картофель, — сказала она, потрепав сына по курчавой голове, подумав про себя: «Как хорошо, что он не похож на Парамона…»

Заварив крепкий кофе, Ольга с чашкой в руке ушла в свою комнату с твёрдым намерением поработать. Включив компьютер, открыла файл с начатой докторской диссертацией «Метафора, её разновидности и функции в новеллах Юрия Островерха».

«Теория метафоры основательно разработана мировой литературно–теоретической наукой», — прочитала она академическую банальность. Но пробежала глазами абзац до конца: «Всякая метафора рассчитана…, умение видеть второй план метафоры…, развёрнутая метафора реализует задачу…, метафора — своеобразный рычаг…»

— «Рычаг»! Боже, какая тоска! — злилась на себя, на свою бесталанность, на несчастливую семейную жизнь, наконец, на Стаса, не хотевшего понять её.

«Ну, хотя бы не был таким холодным — не чужие люди! Или все-таки чужие? Столько лет прошло…» — подумала Ольга невесело.

Выключив компьютер, она встала из–за стола, погасила настольную лампу и, как была одетой, так и бросилась ничком на кровать. Сквозь шум дождя услышала скрип входной двери, какую–то возню в прихожей, нетвёрдые шаги — домой вернулся муж, профессор Парамон Полупан! Спустя какое-то время он заглянул привидением в её комнату, наполнив воздух выхлопом винных паров, и, убедившись, что жена спит, ушёл к себе.

Как только за мужем закрылась дверь, Ольга перевернулась на спину, уставилась невидящим взглядом в потолок. За окном по–прежнему шумел монотонно ливень. Такие же затяжные дожди шли и тогда, в посёлке Фонтанка, куда их курс отправили убирать помидоры.

Воспоминания юности согрели одинокую женскую душу. Она увидела себя и Стаса — молодыми, влюблёнными, не помнящими себя от счастья. Вот они вдвоём на фонтанском пляже, вот они в совхозном сенохранилище. Идёт дождь, где-то под самой шиферной крышей воркуют, о чем-то своём голуби, пахнет помётом и мышами. Но это не мешает им любить друг друга…

«Ну и дура! — недовольно бурчал Парамон, расхаживая взад-вперёд по комнате. — Муж пришёл домой, а она спит как ни в чем не бывало! А какой была милой обходительной девушкой, когда я вырвал её из провинции, — продолжал он. — Человека из неё сделал, сына воспитал как своего, а она крутит носом, стерва!» Оглянувшись воровски на дверь, он достал из буфета бутылку с жидкостью по цвету напоминавшую абсент.

«Вот была бы здесь Катерина, она бы все быстро устроила!» — мечтательно произнёс он. И, налив в фужер «абсента», опрокинув зеленоватую жидкость в себя, смачно крякнул, и вышел на балкон покурить.

«И почему я не остался у неё? — поёживаясь от сырости и холода, думал Парамон Полупан, вспоминая молодую аспирантку, с которой славно провёл сегодняшний вечер. — Она хороша, но я ещё ничего!..»

Он вынул из брючного кармана пачку «Marlboro», достал сигарету, прикурил её от зажигалки и сделал глубокую затяжку. То ли от сигаретного дыма, то ли от выпитого спиртного у Парамона закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Он инстинктивно шагнул к перилам балкона, перегнулся через них и запустил содержимое желудка в ночное пространство. А когда наступил второй позыв рвоты, он поскользнулся на мокрой от дождя керамической плитке, которой был устлан пол балкона, потерял равновесие и… оказался по ту строну перил. «Что же это я так — бутылку не спрятал? Жена будет недовольна», — последнее, о чем успел подумать он…

«Странно, я ещё помню его ласки!» — думала, улыбаясь в темноте своей комнаты Ольга. И почти физически ощутила долгие поцелуи: в губы, в шею; его, Стаса, горячую ладонь, скользящую по её талии, внизу живота. В изнеможении она запрокинула голову, прикусила нижнюю губу, чтобы не закричать… и услышала, как ей показалось, настойчивые трели телефона. «Стас! Это Стас! Я сейчас, сейчас!» — приговаривала Ольга, вскочив с кровати. И только включив свет и ощутив босыми ногами холодный пол, она осознала, что звонил не телефон. Это кто-то неизвестный нажал на кнопку электрического звонка их квартиры и громко стуча во входную дверь…

Фирменный поезд «Черноморец» уносил Стаса Кажана в дождливую сентябрьскую ночь. В купе спального вагона он был один. И, значит, ему сегодня не придётся делить с кем–то жизненное пространство. Может быть, уже до самого утра. Сев у окна, он достал из кармана пиджака каштаны и, перекатывая их привычно в руке, подумал о встрече с Ольгой. У него, как у каждого мужчины, был достаточно изощрённый ум, чтобы, рассуждая о деловых и других качествах женщины, упустить из виду своё участие в её судьбе. «Новая квартира в столице, любящий муж, сын–отличник, престижная работа, докторская диссертация на подходе — что ещё нужно женщине для счастья?! — искренне радовался за Ольгу Стас. — Она сделала свой выбор и, кажется, весьма довольна им…»

Он расстелил постель и, укрывшись тонким суконным одеялом, удобно растянулся на полк плацкарта и закрыл умиротворённо глаза. И как только он смежил веки, увидел себя и Олю Ткач. Они стоят в кабинете декана филологического факультета, профессора Ивана Дузя, переминаясь с ноги на ногу. Тот, перелистывая какую-то книгу, не обращает на них внимания.

Наконец, декан поднял лицо, и взгляд его выцветших склеротических глаз, словно случайно наткнулся на стоящих у двери студентов–дипломников. Он внимательно посмотрел на Ольгин округлившийся живот, перевёл взгляд на Стаса.

— Станислав, — сказал Иван Михайлович мягким отеческим голосом. — Возьми Олю за руку. Взял? А теперь веди её в ЗАГС. И, смотри, без брачного свидетельства на факультет не возвращайся, — в голосе декана появились строгие начальственные нотки, не допускающие никаких возражений. — Так и знай, без него ты диплом не получишь!

Стас и Ольга, держась за руки как провинившиеся школьники, спустились в холл, вышли на улицу. Там, у клумбы, их дожидался сокурсник Виталий Каховский верхом на мотоцикле «К-750», который он выиграл в лотерею.

— Садитесь, — сказал мотоциклист, добродушно улыбаясь. — Иван Михайлович поручил мне доставить вас куда следует.

Оля покорно села в коляску, Стас устроился на заднем седле. Мотоциклист отпустил сцепление, выехал на Французский бульвар и взял курс на Аркадию.

— Ну, держитесь! — крикнул Виталька, и прибавил газу.

Мотоцикл, набирая скорость, подскакивал на булыжной мостовой. Встречный ветер упругой струёй обдувал их лица, неистово трепал волосы на головах. Краем глаза Стас видел, как Ольга цепко держалась двумя руками за борта коляски, вероятно, не ожидая ничего хорошего от этой сумасшедшей езды. Вдруг тяжёлая машина, разогнавшись, подпрыгнула, ещё раз подпрыгнула, словно пытаясь оторваться от земли и…взлетела. И паря над шоссе, начала стремительно набирать высоту. Далеко внизу остались кафе «Огонёк», куда они ходили пить кофе, университетский ботанический сад, гостиница «Юность», санаторий «Россия». Над аркадийским пляжем их подхватил восходящий поток воздуха и понёс все выше и выше.

И вот они втроём, Стас Кажан, Оля Ткач и лихой пилот Виталька, летят верхом на мотоцикле навстречу неизвестно откуда взявшимся грозовым тучам…

 

 

 

 

 

 

---

[1]. Центральная улица Киева.

  

 

Ковчег неудачников…

 

 

 

 

 

Сергей допил фужер терпкого с приятной горчинкой каберне и встал из-за стола. Поднимаясь по мраморным ступеням лестницы к выходу из бара, он заметил плакат со стихами: «Уменье пить не всем дано, / Уменье пить — искусство, / Тот не умён, кто пьёт вино / Без мысли и без чувства».

Зарифмованная восточная мудрость отложилась в его механической памяти, но не согрела славянского сердца: уходящий день был омрачён неудачным свиданием с Евгенией — милой работницей одной из швейных фабрик. В Городской сад, на место назначенной встречи, юноша пришёл загодя и, прогуливаясь аллеей, строил планы на вечер. В кино идти не хотелось. И он решил предложить девушке прогулку на катере вдоль морского побережья.

Евгения появилась неожиданно, вынырнув из боковой аллеи, и, остановившись перед Сергеем, сказала:

— Привет, я не опоздала?

— Ну, что ты! Я сам только что пришёл…

Женя была в белой шерстяной кофте и светло-зелёной юбке, на ногах — ярко-красные туфли на высоком каблуке. Они, как ему показалось, диссонировали с остальными частями одежды. Ему бы не акцентировать на этом внимание, промолчать, но из него так и лезло его провинциальное невежество.

— Это такая безвкусица! — сказал он, указав на её модные красные туфли.

Лицо Жени покрылось румянцем, она бросила быстрый взгляд на свои модные туфельки, за которые выложила едва ли не половину своей зарплаты, потом посмотрела растеряно на юношу.

— Зачем ты так, Сережа? — спросила она. И, не получив от него вразумительного ответа, резко развернулась и ушла, ускоряя шаг, в сторону улицы Гаваной.

Только после этого Сергей осознал в полной мере, что обидел девушку. Хотел броситься ей вслед, но не сдвинулся с места. «Сейчас моё запоздалое раскаяние только усилит её неприязнь ко мне!» — решил он.

Досада и злость на себя и на свою бестактность довлели над ним. И он, ничего лучшего не придумав, направился в бар «Аксамит Украины».

Когда он спускался в дегустационный зал бара, в котором подавали исключительно вина украинского производства, ещё было светло. А сейчас над городом уже висели фиолетовые сумерки. Желтоватый свет электрических лампионов едва пробивался сквозь густую листву каштанов. На противоположной стороне улицы золотом горела витрина кондитерской «Лакомка», напоминая подсвеченный аквариум. И там за толстым стеклом толпились любители сладостей, беззвучно шевеля губами подобно рыбам.

Наблюдая за жизнью вечернего города, юноша докурил сигарету и направился нехотя в общежитие порта, где он был прописан и жил. Он никогда не спешил в это пристанище советских люмпенов мало чем отличавшееся от других ему подобных. И когда после смены кто-нибудь из коллег спрашивал его: «Куда ты идёшь?», неизменно отвечал: «В ночлежку!»

Сергей шёл улицей Пушкинской. Огромные платаны, раскачиваясь на ветру, с лёгким треском освобождались от прошлогодней сухой коры. Он думал о том, как ему лучше оправдаться перед Женей, и примет ли она его извинения? И вдруг, устав от этого самоедства, воскликнул:

— А в чем я, собственно, виноват? Красное с зелёным — разве это не вульгарно?! — Он произнёс это так громко, что на него оглянулись редкие прохожие.

Смутившись, он опустил голову и пошёл дальше. Неожиданно ему вспомнились полные неизбывной тоски строки Ивана Бунина:

У зверя есть нора, у птицы есть гнездо,

Как бьётся сердце, горестно и громко,

Когда вхожу, крестясь, в чужой, наёмный дом

Со своей уж ветхою котомкой…

«Да, «У зверя есть нора, у птицы есть гнездо», а что есть у меня? Ночлежка!» — констатировал он под монотонный шум листвы над его головой.

«В самом деле, — размышлял он, — можно ли общежитие называть домом в привычном смысле этого слова? Нет, это, действительно, ночлежка, место для отдыха тела, изнурённого непосильным трудом…»

Даже быт в общежитии был устроен соответствующим образом. В комнатах жили по три — четыре человека, у каждого была казённая панцирная кровать, прикроватная тумбочка и общий для всех платяной шкаф.

Умывальник и туалет общего пользования находились в длинном «п» — образном коридоре, а душ — внизу на первом этаже.

Все это отлично вписывалось, как ему казалось, в социальную доктрину государства, не сумевшего обеспечить своих подданных нормальным жильём, но остро нуждавшегося в дешёвой рабочей силе. В итоге в стране выросло несколько «поколений бездомных», ютящихся в бараках, коммуналках, холостяцких и семейных общежитиях.

«Мой адрес не дом и не улица, мой адрес — Советский союз!» — эта нехитрая песенка, которую постоянно крутили центральные радиостанции, могла бы стать гимном для этих людей.

Вот и Сергею, отслужившему два года в армии и поступившему на работу в порт, было предоставлено в общежитии койко-место. Именно так называлось то, что официально считалось его жильём.

Летом свободные от работы часы он проводил на море. Вечерами ходил на танцплощадку «Огни маяка» в парке Шевченко, в обиходе называемую «Майданом», зимними вечерами он посещал Дворец моряков, Матросский клуб или другие места, где на танцевальных вечерах собирались такие же, как и он, молодые люди без определённого будущего.

На одном из них он познакомился с Евгенией. Девушка стояла особняком под стенкой, уже потеряв надежду на то, что кто-нибудь пригласит её на танец. Сергею тоже не везло с партнёршами, и он подошёл к ней, пригласил на танец. Потом они танцевали вместе ещё и ещё. И так само собой получилось, что он пошёл провожать Женю домой…

Свернув на улицу Жуковского, он перешёл Новиков мост и оказался у дома, в котором жил его приятель Шарик — библиотекарь портового общежития.

Они познакомились в один из мерзких слякотных дней то ли в конце осени, то ли в начале зимы. От нечего делать Сергей зашёл в библиотеку. Там его и встретил Валерий Павлович или Шарик, как его называли между собой обитатели общежития, Разговорились. И тот пригласил его на лекцию о современной живописи.

— Лекцию будет читать интересный человек, художник Олег Соколов, — сказал он. — Речь пойдёт о цветомузыке, думаю, тебе понравиться.

Шарик был худощавым стройным молодым человеком восточной внешности. У него были тёмные глаза и небрежно-ироничная улыбка на тонких губах. Впрочем, все у него было тонким и хрупким: и лицо, и руки с изящными почти женскими пальцами, не знавшими тяжёлого физического труда. И мыслил, и говорил он правильно, не так как большинство обитателей общежития. По определению Сергея, Шарик представлял собой тип хлипкого интеллигента, волей случая, попавшего в среду портовых грузчиков.

Позже, когда они подружились, Валерий приятно удивил Сергея своей эрудированностью и широким кругом интересов. Он хорошо знал современную зарубежную литературу, разбирался в изобразительном искусстве, мог запросто рассуждать об экзистенциализме, о «потоке сознания» Джойса и Марселя Пруста. И цитировать едва ли не наизусть Жан-Поля Сартра, Камю и Кафку.

Все, о чем он говорил, Сергею было в новинку. Вечерняя школа, которую он закончил около трёх лет назад, потом служба в армии, а теперь работа грузчиком в порту не располагали к интеллектуальному развитию. И юноша потянулся к своему новому знакомому — не только как младший к старшему по возрасту, но и как менее образованный к более начитанному и знающему человеку. От Шарика он узнал о творчестве импрессионистов и постимпрессионистов — во время хрущевской «оттепели» и после неё они снова завладели умами молодых людей, интересующихся искусством. А «Любительница абсента» работы Пабло Пикассо стала даже героиней одного из стихотворений Сергея, такого же наивного, каким он был в принципе сам.

До и во время службы в армии Сергей изводил своими писаниями общие тетрадки как заядлый графоман, слабо разбираясь в тонкостях поэтики и языка. Поэтому, естественно, ему все чаще приходили мысли о дальнейшей учёбе. И теперь это не казалось ему настолько несбыточным как раньше. Валерий, студент — заочник филологического факультета служил ему лучшим примером.

— А почему бы нам не попробовать издавать журнал? — спросил как-то Шарик Сергея. — Я уже и название придумал: «Слово»! — И посмотрел на юношу своим насторожено-пытливым взглядом. Сделав небольшой паузы, он продолжил: — Будем публиковать литературные опыты наших портовиков. — И глаза его, глубоко посаженные и коричневые, как поджаренные кофейные зёрна, матово засветились.

Сергей, не видевший еще свои стихи опубликованными, даже в рукописном журнале, с воодушевлением воспринял идею Шарика. Начинание библиотекаря поддержала молодёжь из их небольшой компании. Дело было новым, интересным, а, главное, не требующим от них каких-либо усилий. Редактировать рукописи, заполнять от руки журнал брался сам Шарик. Быстро нашёлся иллюстратор нового издания. Им стал Вовка Косенко, работавший грузчиком на втором районе порта и мечтавший стать художником.

Обсуждать и утверждать содержание очередного номера «Слова» собирались в библиотеке. Как правило, особых разногласий практически никогда не возникало. Да и последний вердикт всегда выносил «главный редактор», в роли которого выступал Шарик.  

За короткий промежуток времени свет увидели несколько книжек журнала в синей коленкоровой обложке. В одной из них были опубликованы и стихи Сергея.

Я так живу. Мне по плечу

Такая жизнь. Придут стихи –

Я руку слову научу.

Я верю твёрдости руки!

Смотри: на белизне листа,

Как птичий след, лежат слова.

А сколько стоили труда,

Ты догадаешься едва…

Однако мало кто из авторов журнала догадывался, что этот невинный самиздат был ничем иным как личным протестом интеллигента и интеллектуала, каким был Валерий, против гнетущего официоза, пронизавшего все стороны советской жизни.

Иногда Сергей заходил к Валерию на Жуковского. Ему было приятно хоть на время оказаться в домашней обстановке. Тем более что хозяин проявлял к нему достаточно гостеприимства, давал посмотреть редкие художественные альбомы и журналы, угощал крепкими настойками, читал свои эссе и рассказы.

Устав от «интеллектуальных» занятий, расслабившись, они играли с сыном Валерия Стасом в оловянных солдатиков. Игра мальчику быстро надоедала, и он уходил в другую комнату. А взрослые продолжали строить игрушечные войска, пускали вскачь кавалерию, высылали на фланги противника бронированную технику.

Увлёкшись этой детской игрой и ничего не значащими разговорами, они и представить себе не могли, что так же, как они с оловянными солдатиками, Провидение поступает с ними. Передвигает напропалую по черно-белой доске жизни, не спрашивая на это их согласия…

Одним из развлечений их дружной компании, в которую, кроме Шарика, Кота, Шульца, Косого, входил и он, Малый — так Сергея называли за его небольшой рост и юный возраст, — было питие. Как правило, отводились выходные, когда все могли собраться вместе и совершить поход по винным погребкам — их тогда только в центре Одессы насчитывалось около десятка. Самыми известными из них были «Аист», «Аксамит Украины» и «Два Карла». Название последнего было неофициальным. Пьющий народ окрестил так этот винный подвальчик за то, что находился он в центре города, на углов двух улиц: Карла Маркса и Карла Либкнехта. Именно благодаря своему расположению эта ничем не примечательная бодега в 60-70-е года двадцатого столетия вдруг стала достопримечательностью Одессы. Она привлекала к себе не только местных, но и приезжих почитателей Бахуса.

В те годы в Одессе было два пешеходных маршрута с посещением винных погребков, так называемые «малый круг» и «большой круг». «Хождение по кругам» — давняя одесская традиция. Её соблюдало и чтило не одно поколение знатоков и почитателей солнечного напитка. Вино в подвальчиках не просто пили, вино дегустировали, комментируя его преимущества или недостатки. Этим и занимались по выходным ребята из компании, в которую входил Сергей. Они весело и бездумно они проводили время, не зная ему цены и не ощущая его скоротечности.

Своеобразно складывались отношения обитателей общежития с женщинами. В само здание, как в мужской монастырь, вахтеры их не пускали или пускали очень редко. Поэтому своих возлюбленных они дожидались или у входа в общежитие, или на противоположной стороне улицы. А затем влюблённые уходили в парк, на приморские склоны. Там, на свежем воздухе, под ритм морского прибоя они и зачинали потомство, которое ожидала незавидная участь их родителей.

Многие из команды этого пяти палубного «ковчега неудачников» женились на горожанках. Но не всем удавалось прижиться в чужой семье. Поэтому разводы случались не реже, чем свадьбы. Самые «мудрые» из портовиков поступали весьма предусмотрительно: женившись, делили с женщинами кров, постель и стол, но не выписывались из общежития и не отказывались от своего, так называемого койко-места. То есть оставляли за собой на всякий случай путь для отхода. Независимость, индивидуальная свобода ценились превыше всего!

Между тем, процессы за чертой их круга развивались по своим законам. В порту претворяли в жизнь модный на ту пору лозунг: «Сегодня рекорд, завтра ‒‒ норма!». Это была весьма успешная попытка руководства предприятия повысить производительность труда — без внедрения каких — либо новых технологий или механизмов. В результате расценки снизились, а степень эксплуатации грузчиков возросла. Примерно в это же время арестовали Вовку Косенко. Поговаривали, что кто-то из приятелей настучал на него из зависти. При обыске в комнате, где бытовал художник «Слова», милиционеры обнаружили целый склад контрабандного товара: джинсы, болоньевые плащи, блоки американских сигарет. Стоимость конфискованного «добра» потянула на три года строгого режима.

Суд был показательным и проходил в «красном уголке» общежития. Во время судебного заседания Косенко вёл себя сдержано и когда объявили приговор, он только долгим и грустным взглядом посмотрел на товарищей, с которыми ему предстояла долгая разлука. Но больше всего Сергея удивила реакция ребят, работавших и живших вместе с Владимиром. Никого, кроме самых близких друзей, случившееся с ним особенно не затронуло. Мол, судят не за то, что занимался контрабандой, а за то, что попался.

Не потряс обитателей общежития и другой, трагический случай. Изрядно подвыпивший молодой грузчик, разбежавшись по длинному коридору, выпрыгнул из окна пятого этажа.

— Нас голыми руками не возьмёшь! — успел прокричать отчаявшийся парень, пока пребывал несколько секунд в свободном падении.

Тело самоубийцы до приезда милиции и скорой помощи ещё долго лежало распластанным на асфальте, напоминая смотревшим из окон верхних этажей, распятие. Проходившие мимо него грузчики, каждый по-своему, оценивал этот отчаянный поступок.

— Дурак! — говорили одни.

— Отмучился! — констатировали другие, вспоминая, вероятно, судьбу патриарха — Жданова.

 Этому человеку, отдавшему всю жизнь и здоровье порту, так и не удосужились предоставить отдельную самостоятельную квартиру или хотя бы комнату в семейке. Выйдя на пенсию, он продолжал жить в холостяцком общежитии, где прошли его лучшие годы. Страдая старческой деменцией, Жданов бродил неприкаянно целыми днями коридорами общаги, разговаривая с самим собой: «Куда ты идёшь? Куда ты идёшь?». Упёршись в глухую стену, он разворачивался и снова шел, сам не зная, куда…

Размышляя о судьбе ветерана Жданова, Сергей вышел на улицу Маразлиевскую, к парку имении Тараса Шевченко и остановился у памятника поэту. Взглянув на его мощную фигуру, юноша вздрогнул: ему показалось, что металлический Кобзарь ожил и сделал резкий выпад вперёд, словно пытаясь сойти с пьедестала, на который он был водружён. «А почему бы и нет? — подумал Сергей. — Может быть, и памятник не устраивает его монументальная участь…»

Это странное видение подействовало на него как холодный душ, разогнав долгую и тяжёлую дремоту. В его голове начал созревать план дальнейших действий. Поднимаясь по лестнице общежития к своему койко-месту, он уже точно знал, что уволится с порта. И навсегда покинет этот странный дом, в стенах которого погибла не одна человеческая мечта…

 

 

  

 

1.Эффект профессора Лоренца

 

 

 

 

 

Анастасия Кегельбан или просто Ася — лучшее из воспоминаний о моей студенческой молодости. В эту девушку была влюблена едва ли не половина юношей нашего курса — будущих гениев зодчества. Природа ее женского обаяния была такова, что не только студенты, аспиранты, молодые институтские преподаватели, но и солидные мэтры с учеными степенями не могли устоять пред ним. Иногда кто-нибудь из них останавливался в коридоре, пропуская пройти Асю первой, а потом, забывшись, долго смотрел ей вслед.

Несомненно, красота и обаяние этой девушки были результатом смешения в ней двух кровей: австрийской по отцовской и украинской — по материнской линии! Вероятно, именно это определило ее незаурядную внешность и характер, сочетающий в себе рассудительность c чувственностью. Она знала, что делает и зачем, в то же время смотрела на мир и людей доверчиво восторженным взглядом подростка.

— Разве можно запрещать человеку получать удовольствие от того, что радует его глаз и согревает ему душу? — спрашивала она, обезоруживая собеседника невинной улыбкой.

 Это позитивное отношение к жизни Ася перенесла и на учебу в институте. Не жалуя так называемые общественные науки, она основательно занималась архитектурной графикой, начертательной геометрией, рисунком. То есть отдавала предпочтение тем дисциплинам, которые непосредственно относились к будущей профессии архитектора. Ее курсовые работы были прекрасны. И это вызывало у некоторых сокурсников почти патологическую зависть.

— Подумаешь, Кегельбан создала очередной шедевр! — иронизировала Света Корсакова, лучшая подруга и соперница Аси.

Я же, играя на контрапунктах, ненавязчиво, но искренне хвалил их, чем и снискал Асино расположение, со временем перешедшее в дружбу.

 Ася, как настоящая одесситка, обожала свой город и щедро делилась его тайнами с другими. Надо ли говорить, как я ценил часы, проведенные вместе с ней. Архитектура, живопись, только что прочитанные книги были постоянными темами наших бесед. Осенью или зимой, когда с Одесского залива задувал пронизывающий северо-восточный ветер, мы, продрогнув, заходили в одно из ближайших кафе, заказывали по чашке черного кофе и рюмке шартреза. Если добавить немного ликера в кофе, он приобретает мягкий вкус с тонким запахом винного спирта.

Согревшись, Ася снимала пальто, и к запаху кофе с ликером примешивался ароматом лаванды, исходивший от ее одежды и юного тела. Я назвал эту смесь запахов «Поцелуй Анастасии». И в эти минуты я не желал ничего другого, чем сидеть так, плечом к плечу, с Асей за столом кафе и слушать ее девичьи откровения.

 — Я хочу любить и быть любимой, — тихонько и отстраненно сказала она в один из таких вечеров, плотнее прижимаясь ко мне. И эти, простые на первый взгляд, слова прозвучали для меня как вызов и как обещание.

Ася любила свой родной город и придирчиво относилась к тому, как те или иные здания вписываются в городской пейзаж. Создавалось впечатление, что все, заслуживающее внимания, было у нее наперечет. Как-то мы гуляли по приморскому парку, и Ася сказала:

— Хочешь, я тебе покажу один малоизвестный шедевр? — И, взяв меня под руку, повела на территорию санатория, принадлежавшего военному ведомству. Там в глубине парка стоял трехэтажный особняк из потемневшего от времени красного кирпича. Когда мы приблизились к нему, она показала мне изумительную майолику, которой был декорирован его фасад.

— Ты видишь эту красоту, — сказала Ася, показывая мне желтые цветы и зеленые листья из обожженной специальным способом глины. — Как они оживляют и, я бы сказала, «очеловечивают» этот дом.   

Нам нравились тихие улочки «Отрады». Правда, время и нерадивость людей оставили и там свой печальный след. Грустно было смотреть на трехэтажный особняк известного в прошлом одесского типографа Ефима Ивановича Фесенко, стилизованный архитектором Львом Прокоповичем под «средневековый замок». За восемьдесят лет, прошедших со дня его постройки, без ремонта и надлежащего дом был доведен до удручающего состояния. «Бедненький, сколько лет ты еще сможешь простоять в таком виде…» — сказала как-то Ася, остановившись перед фасадом «замка Фисенко». И на глазах ее появились слезы.

— Ну, что ты, Ася, — сказал я. — Дома, как и люди, подвержены действию времени…

— Не повторяй чужих глупостей, — перебила она меня. — Еще наступят времена, когда наш город возродится, обязательно!

  Тем не менее, этот тихий приморский район обладал какой-то притягательной силой и присущей только ему поэзией. Отчасти, это было связано с улицами, которые по «недосмотру» партийных властей, сохранили свои прежние «буржуазные» названия: Отрадная, Уютная, Ясная, Морская. Мы шли по этим улочкам, целовались и читали стихи:

Черепичные кровли, ограды

Непредвиденно-смелый узор.

Начинается берег «Отрады»

Доверительный, как разговор…

А потом мы выходили на взморье, на живописные зады Приморского бульвара. Особенно хорошо там было весной, в первой половине мая, когда цвели акация, персидская сирень и жасмин, наполняя округу дурманящим ароматом. Уютно усевшись в густую траву под каким-нибудь благоухающим кустом, мы смотрели с высокого берега в морскую даль, подернутую легкой полупрозрачной дымкой. Увидев пассажирский лайнер, уходящий в Крым и далее к берегам Кавказа, мы на спор пытались отгадать его название.

— «Украина» — говорила Ася уверенно, вглядываясь в очертания теплохода.

— «Аджария» — уточнял я, узнавая знакомые обводы корпуса и надстройки судна.

   Во время летних каникул 1975 года, чтобы подзаработать немного денег, я уехал с институтским строительным отрядом в Ханты-Мансийский автономный округ. Недалеко от Полярного круга, в глухом таежном поселке Агиришь, мы возводили для лесорубов деревянные домики на свайных фундаментах. Приполярные долгие дни и короткие белые ночи, поначалу очаровавшие нас, южан, со временем стали нашим проклятием. Мы работали целый световой день, пока солнце не зависало над зубчатым абрисом тайги, ужинали и отправлялись в армейские палатки, где, закутавшись с головой одеялами, спасаясь от комаров и гнуса, пытались уснуть.

 Я тосковал по любимой. И едва ли не еженощно видел один и тот же сон. Мы с Асей сидим на причале, отражаясь в ультрамариновой морской воде. По прихоти волн наши лица то сближаются, то расходятся в разные стороны. В один из моментов, когда я целовал Асю, она своей изящной ножкой пытается стереть эту идиллическую картинку с поверхности воды. Дотянувшись к ней, она вдруг соскальзывает с причала, и морская волна накрывает ее с головой. Я ныряю следом, но течение уносит Асю все дальше и дальше от берега и от меня. И в ужасе я просыпаюсь…

Я вернулся в Одессу в конце августа, в разгар бархатного сезона. Город переполняла атмосфера чувственности, свободы и легкости бытия. Прилавки на базарах ломились от южных фруктов и овощей, привлекая отдыхающих разнообразием и дешевизной. Каждый встречный на ходу что-то жевал, другие только собирались откусить свой кусок от пирога жизни.  На следующий день после возвращения из тайги, я поспешил навестить Асю. По пути я зашел в «Дом книги» на Греческой площади, чтобы приобрести для нее в подарок книгу. На этот раз на прилавках ничего интересного не оказалось. Зато в комиссионном отделе мне попался на глаза сборник стихов Леонида Мартынова «Первородство». Открыв его наугад, я прочитал:

 Я Вас люблю! Поэтому

Весь мир творю я заново…

 Расплатившись, я вышел на улицу и направился в сторону винного подвальчика «Два Карла». Рядом находился дом, в котором жила Ася. Увидев первый попавшийся телефон-автомат, я набрал ее номер.

 — Алло, кто это? — послышался в трубке мелодичный Асин голос.

 — Не хоти́тся ли пройти́ться там, где мельница верти́тся? — спросил я, несколько перевирая стихи одного известного одесского поэта.

 — Ой, хоти́тся! — радостно откликнулась она, узнав мой голос.

  Побродив по городу, мы оказались у гостиницы «Красная» и, миновав бывшую биржу — детище Александра Бернардацци, — спустились на улицу Польскую и поехали троллейбусом на морской вокзал. Там, у причалов, стояли теплоходы и среди них флагман черноморского пассажирского флота красавец «Иван Франко», с белой надстройкой и черными бортами. Судно готовилось к очередному круизу и по трапу на его борт поднимались гуськом счастливые пассажиры, предвкушая праздничный, почти европейский отдых. На дальнем от нас причале из трюмов сухогруза выгружали грейфером золотящийся в лучах заходящего солнца кубинский сахар сырец. Понаблюдав за жизнью порта, мы поднялись на третий этаж стеклянного здания морского вокзала. Там располагался уютный бар, в котором мы компанией друзей отмечали дни рождений или большие праздники. Нам повезло, посетителей в этот час в баре было мало. И нам достался столик, сидя за которым можно было любоваться перспективой Одесского залива.

Проголодавшись, мы заказали бутерброды с московской сырокопченой колбасой и красной икрой, а на десерт фрукты и «Советское шампанское» одесского разлива. Получив по аккредитиву солидную сумму, равную пятидесяти обычным студенческим стипендиям, мне было приятно угостить чем-то вкусным любимую девушку.

— Я тосковал без тебя, — сказал я, когда официант ушел выполнять наш заказ.

— Мне тебя тоже не хватало, — ответила Ася, прикрыв глаза слегка подрагивающими веками.

Медленно потягивая искристый напиток, мы говорили о предстоящей работе над дипломными проектами. Вернее, говорила Ася, а я только слушал и поддакивал.

— Я хочу использовать в своем проекте конструктивные элементы из железобетона, металла, стекла и композитных материалов, — говорила она. — Это позволит добиться легкости и выразительности каждого элемента при достаточной устойчивости и прочности всего сооружения. По ее словам, это будет комплекс полукруглых зданий, напоминающих парусник. Главным украшением многоярусного фасада станут большие окна и лоджии.

— Проектировать и строить я хотела бы так, чтобы не было стыдно, когда табличку с моими фамилией и инициалами помесят на фасаде здания, — сказала Ася и заливисто рассмеялась. И ее глаза переливались оттенками синего и зеленого, подобно морской волне.

Увлекшись, она интенсивно жестикулировала руками, создавая в пространстве очертания будущего сооружения. При этом ее тонкие красивые руки касались моих рук, наши колени то и дело сталкивались под столом. «Как эта девушка много значит для меня, — думал я, наблюдая за Асей. — А что значу для нее я?»

В город мы возвращались, поднимаясь по Ришельевской лестнице. Преодолеть её сто девяносто две ступени обычно не составляло для нас большого труда. Но после изрядно выпитого шампанского лестница показалась нам «Эверестом». И мы останавливались на каждой площадке, садились на парапет и, отдыхая, наблюдали, как скатываются с неба звёзды, оставляя после себя в атмосфере инверсионный след. Наконец мы взобрались на «вершину» лестницы, где стоял памятник Дюку де Ришелье, французскому контрреволюционеру, сражавшемуся на стороне австрийской армии против войск революционной Франции. После поражения Австрии он бежал в Россию, был принят на государственную службу, получив от императора Александра Первого денежное содержание и имение. В 1803 году Ришелье был назначен одесским градоначальником и Новороссийским губернатором. А уже в 1814 году он вернулся на родину и был принят ласково Людовиком восемнадцатым и назначен первым министром Франции. Как утверждает местная легенда, Ришелье был «основателем города, под его руководством Одесса завоевала славу самого цветущего города в Европе и стала крупным торговым портом…». Взглянув на монумент «отцу города», я подумал: «Вот загадка, памятник Екатерине Второй большевики снесли, а этого француза почему-то пощадили…»

— Ты только посмотри, он даже не взглянул в мою сторону! — сказала возмущенно Ася, став в позу обиженной школьницы. 

— Так он же бронзовый, — сказал я, защищая равнодушного к женской красоте Ришелье.

— Но он мужчина, наконец, князь! — возмущалась Ася.

— Хочешь, я вызову его на дуэль, — сказал я.

— Хочу! — сказала, возбудившись при слове дуэль, она. — Однако ты не принадлежишь к дворянскому сословию и не можешь драться на дуэлях.

— Тогда я поколочу его так, по-простому, как бывший портовый грузчик! — сказал я спьяну. И, сняв с ноги туфель, ударил им по постаменту памятника Ришелье. Получив таким образом сатисфакцию за не нанесенное оскорбление «даме моего сердца», мы ретировались, покинув место импровизированной дуэли.

— Уже поздно, оставайся у меня. Родители сегодня на даче, никто нам не будет мешать. Сядем на балконе в лонгшезы, и будем созерцать звездное небо, — сказала Ася, когда мы остановились у парадного ее дома.  

 … Утром я проснулся от прохладного воздуха, проникающего из распахнутой двери балкона. От смятой рядом подушки исходил дурманящий аромат лаванды. Я посмотрел сквозь тюлевые гардины на балкон. Там на перилах ворковали и целовались ненасытные в любви сизари. Наблюдая за ними, я вспомнил книгу австрийского этолога профессора Конрада Лоренца «Кольцо царя Соломона». В одной из глав он рассказывал, как голубь — эта птица, ставшая с легкой руки Пикассо общепризнанным символом мира, — может запросто заклевать до смерти своего сородича, если они окажутся запертыми в одной клетке. Чего никогда не происходит на воле. Я спроецировал действие этого эффекта на человеческие особи, и подумал, что, если пара влюбленных окажется в подобной ситуации, она обязательно уподобиться пернатым. Когда я пришел к этому печальному выводу, в комнату в коротком голубом халатике впорхнула Ася. Одарив меня влажным поцелуем, она сказала:

— Вставай, соня, у нас не принято подавать завтрак в постель…

Позавтракав, мы отправились на железнодорожный вокзал. В полупустом вагоне электрички «Одесса–Белгород-Днестровский», мы продолжили нашу вчерашнюю беседу.  Ася, как и большинство наших сокурсников, неравнодушно относилась к Антонио Гауди. И в поезде она, не переставая, восхищалась работами кудесника от архитектуры из Барселоны. Слушать ее было одно удовольствие, о чем бы она ни говорила.

    — Да, у каждого Гауди должен быть свой Гуэль, — только и сказал я вполголоса. Но Ася, к счастью, не обратила на мое замечание никакого внимания.

   Мы сошли на станции Каролино-Бугаз и, минуя дачи и курени железнодорожников, обходя мелководные озерца, в которых плавали маленькие черноморские черепахи, вышли к безлюдному пляжу. День был по-летнему теплым, а воздух таким прозрачным, каким он бывает на юге в конце августа — начале сентября. На море стоял штиль, небольшой прибой лениво накатывал на кромку берега, словно приглашая окунуться в прозрачную прохладу вод.

  Когда Ася входила в море, казалось, оно расступается перед ней, впуская в свое лоно; когда выходила, вода шла следом, не желая отпускать девушку от себя. Солено– горьковатая влага стекала с ее загорелой фигуры, сверкая в лучах солнца. Подняв плавными движениями руки, чтобы поправить мокрые цвета ржаной соломы волосы, Ася предстала предо мной во всей своей незащищенной и прекрасной наготе. Я смотрел на нее и не мог налюбоваться, вспомнив чье–то высказывание о том, что в красивом теле отражается красота души.

   Накупавшись, мы установили на берегу небольшую туристическую палатку. Расшнуровав рюкзак, я достал из него съестные припасы, длинную бутылку болгарского рислинга, заготовленные Асей с вечера, и мы, усевшись на покрывало, начали трапезу.

— За нас, молодых и неопытных! — произнесла свой тост Ася, подняв на уровне изумрудных глаз эмалированную солдатскую кружку.

— За тебя, такую красивую, умную и непосредственную, — сказал я и поцеловал ее в слегка посиневшие и соленые от недавнего купания губы.

Нам было хорошо вдвоем на этой песчаной косе, отделяющей Черное море от Днестровского лимана. Мы радовались высокому чистому небу, солнцу, легкой волне, накатывающей на плоский берег. А больше всего — общению друг с другом, ничего не загадывая на будущее и ничего не зная о нем.

  Будущее настигло нас, спустя девять месяцев, когда состоялась защита дипломов. Но еще задолго до этого события разворачивались не в мою пользу. К пятому курсу все наши сокурсницы, за исключением Аси Кегельбан и Светы Корсаковой, вышли замуж. И данное обстоятельство не могло не тревожить девушек. Ася ненавязчиво напоминала мне о необходимости логически завершить наши отношения, но я трусливо уходил от прямого ответа вплоть до выпускного вечера.

Он состоялся в ресторане «Жемчужина» на берегу Черного моря. Декан факультета расчувствовался, и произнес длинную речь, сделав упор на патриотизме и нашей ответственности перед государством, давшем нам образование. После него что-то банальное говорили преподаватели и захмелевшие сокурсники. После нескольких рюмок и меня потянуло на подиум.

— Спасибо всем, кто меня, как скаковую лошадь на ипподроме, довели до финиша, — сказал я. — В противном случае, не сидеть бы мне с вами за этим праздничным столом. 

 Многие, не вникнув в суть моих слов, иронично улыбнулись. Но я надеялся, что их поняли те, к кому они были обращены. В возникшей суматохе, вызванной танцами, Ася отвела меня в сторону. Я притянул ее к себе, но она увернулась от моего поцелуя.

— Я выхожу замуж. И я хочу, чтобы ты был у меня на свадьбе. — сказала она, не глядя мне в глаза. И, не услышав от меня ни «да», ни «нет», ушла в другой конец зала, где за одним столиком с деканом сидели ее папа и мама.

Кризис в наших отношениях созревал медленно и наконец завершился вполне предсказуемой развязкой.  Оставшиеся дни до свадьбы я не знал, куда себя деть, тосковал. Иногда мне казалось, что все еще можно исправить, но я не решился на такой поступок, сознавая всю его тщетность.

На свадьбе из нашего курса были приглашены только два человека: я и давняя подруга Аси Света Корсакова. Я сидел в конце свадебного стола и молча смотрел на жениха, высокого брюнета в черном фирменном смокинге. Он напоминал героя из голливудских фильмов, которые так любила Ася. И я подумал, что именно таким и должен быть муж «моей» девушки…

Я старался держаться прилично и пропускал очередной тост, чего раньше за мной не замечалось. Наблюдая издали за Асей, я тосковал. «Не хватало еще, чтобы разрыдаться прямо здесь, на свадьбе», — подумал я, когда ко мне подошла Света и потащила на улицу, перекурить.

— Ты только посмотри, какое шикарное платье у невесты! — сказала восторженно она

— И фата над ее головой парит как воздушное облачко, — сказал я.

— Да, посмотришь на Асю со стороны, и подумаешь: «Непорочная дева!» — иронизировала Света. И выдохнула вместе с дымом сигареты: — А с тобой она поступила непорядочно. — И, подумав, добавила, глядя на потемневшее море: — Нет. Она тебя просто предала!

У Светы, которая знала о наших отношениях с Асей, был резон так думать и говорить. Но она была неправа. Потому что не Ася меня, а я предал ее. Это я должен был сидеть рядом с ней за свадебным столом. Целовать ее под крики «горько». Но я спасовал. Я просто испугался ответственности. Не мог же я привести красивую молодую жену в комнату коммунальной квартиры. Это жалкое жилище могло стать для нас с Асей подобием той голубиной клеткой, о которой описал профессор Лоренц. Поэтому, когда нужно было принять решение, я предоставил право выбора девушке. И она его сделала…

 

---------------------------------------------

 «Два Карла» — винный подвальчик в Одессе, расположенный на углу улиц, носивших до возвращения им старых названий, имена Карла Маркса и Карла Либкнехта; Антонио Гильем Гауди-и-Корнет — известный испанский архитектор; Эусеби Гуэль-и-Басигалупи — каталонский промышленник, политик и меценат Ко́нрад Цахариас Ло́ренц — один из основоположников этологии — науки о животных, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине.