понедельник, 29 декабря 2014 г.



 Анатолий Михайленко

                                       И встретить восход солнца
                                                   Рассказ

Фред Грак – мужчина с едва заметной изморозью седины на висках, пронзительно голубыми глазами и глубокими саркастическими складками в уголках рта, − сидел, ссутулившись, за компьютером и пальцы его рук задумчиво пробегали по клавиатуре. Он заканчивал очередную статью о проблемах рыболовства в лиманах и озерах юго-западного Причерноморья. Осталось дописать последний абзац, и он подыскивал слова, чтоб концовка получилась как всегда выразительной и запоминающейся. Не успел он завершить фразу и поставить точку, как в редакционный кабинет, сверкая наголо выбритой головой, ввалился его старый приятель Макс.
– Ну что, трудоголик, работаешь? – спросил он Грака, выражая тем самым нескрываемое презрение к его поденному труду. Как всегда  Макс был с вместительной дорожной сумкой. В ней он обычно носит редкие книги, набор старинных открыток,  газеты, хлеб, шмат сала, там неожиданно может оказаться и банка кизилового варенья собственного приготовления, которую он прихватил из дому кому-то в подарок, да мало ли еще чего! Поставив сумку на пол, Макс присел на свободный стул.
 – Вчера у меня выдался удачный день, – продолжил он серьезно, словно отчитывался перед Фредом. – Когда я утром шел к трамвайной остановке, в траве у тротуара увидел какую-то бумаженцию, она так и притягивала меня к себе. Подошел ближе, присмотрелся – и точно, оказалась банкнота в сто баксов! Так что заканчивай свою работу, пойдем, угощу тебя чем-нибудь вкусным, – сказал он тоном, свойственным людям точно знающим, чего они хотят. И начал, не спеша, собирать свои пожитки.
В этих словах отражалась одна из характерных черт Макса – непревзойденного собирателя. Куда бы он ни шел, где бы ни бывал, даже за границей, ему всегда сопутствовали находки – от золотых украшений, мобильных телефонов, других предметов обихода до денежных знаков. Фред неоднократно и сам был свидетелем находок друга. Казалось, все мало-мальски значимое, попадавшееся на их пути, само тянется к его рукам. Одним словом, вещи любят Макса.
     Несколько лет назад на паруснике «Эней» – копии казацкой «чайки», построенной местными энтузиастами, – он ходил в Грецию. По приходу судна в порт Пирей у команды практически не осталось валюты. Улыбавшаяся современным аргонавтам перспектива осмотреть достопримечательности древней Эллады растаяла как вчерашняя дымка над Эгейским морем. Настроение у всех было ниже ватерлинии. Только Макс не раскис и не потерял способности соображать и действовать.
– Взял я сумку и пошел бродить по причалам порта и его окрестностям,– делился воспоминаниями Макс. – Там найду драхму, там – две. К вечеру мне удалось насобирать добрую пригоршню монет. Этого оказалось достаточно, чтобы на следующий день съездить в Афины, посмотреть Акрополь с его знаменитым Парфеноном…
    Это свойство, проявившееся еще в юности, перевернуло его судьбу. Из коллекционера-любителя он превратился в профессионала, собирателя древностей. За несколько десятков лет целенаправленных поисков и случайно-неслучайных находок он стал обладателем обширного собрания украинистики, то есть литературы по истории и культуре, предметов искусства и быта, других раритетов, имеющих исключительно национальную принадлежность. Редкие печатные издания, которые днем с огнем не найдешь в научных библиотеках, можно, наверняка, раскопать в книжных завалах Макса.
    Покинув редакцию газеты, Фред и Макс направились вниз по улице Канатной. Со стороны эта парочка выглядела весьма колоритно. Высокий Макс, прокладывавший дорогу, слегка наклонив голову вперед и вниз, как будто преодолевая сопротивление воздуха, и, рядом, небольшого роста Фред, идущий, держа голову и спину прямо, не смотря под ноги.
   Пройдя несколько кварталов, друзья спустились в погребок с символичным названием «Марина». Сделав заказ, они сели за стол в дальнем углу зала, подальше от посторонних глаз. Пили терпкое каберне, с аппетитом закусывали копченой мойвой с ржаным хлебом.
   Макс не спеша брал рыбину, снимал с нее серебристую шкурку, отделял мякоть от хребта и аккуратно клал кусок в рот, открывая его пошире, чтобы жир не попадал на усы и бороду, и смачно чмокал губами. После третьего стакана на столе появилось сало, Макс достал его из своей бездонной сумки-самобранки.
– Не стесняйся, ешь, – приглашал он Грака. – Сало я сам солил, – говорил он, подчеркивая тем самым, какой он справный мужик.
  Макс, или попросту Максим Тарасюк, был родом из Холмска, отошедшего после Второй мировой войны к Польше. Оттуда его семью с еще полумиллионом украинцев переселили в глубинные области страны. На горизонте  Одессы он появился в начале 60-х годов прошлого века, став студентом водного института. Здесь он познакомился с девушкой со странным для наших широт именем Джема, ставшей вскоре его женой.
   – Думал, что женюсь на эстонке, а оказалось – на еврейке, – говорит, улыбаясь, Макс.
Их дети уже взрослые люди. Сын обосновался в Израиле, а дочь мотается между Германией, где живет ее муж, и Украиной. За глаза Макса называют «Жидовствующий Тарасюк», он же и в ус не дует, зная много такого об отношениях евреев и украинцев, чего и не снилось его недоброжелателям.
           – Каждый смотрит на мир со своего курятника, – говорит он, когда речь заходит на эту щекотливую тему. – А между тем у евреев и украинцев в чем-то схожие судьбы.
   –Ты хочешь сказать, что они, как и мы, украинцы, разбрелись по всему миру? – спросил Фред.
   – И то, что они, как и мы, очень долго шли к своей государственности, отвоевав ее с оружием в руках, – подчеркнул Макс.
   Так, за разговорами, они коротали время. Вспоминали друзей, говорили о недавней выставке живописи Николая Прокопенко в Музее западного и восточного искусства, о неутихающих скандалах в местном союзе писателей.
– Эта структура была создана не без участия Сталина, чтобы держать литераторов в «черном теле», – сказал Фред. – Ее существование в наше время мне кажется просто нелогичным.
– Вероятно, ты прав, – продолжил Макс. – Но она будет существовать до тех пор, пока с арены не сойдет последний писатель, воспитанный той системой.
– Да, говорят, на закате и старые пеньки отбрасывают большую тень, – согласился Фред.
Между тем погребок наполнялся посетителями. В нем стало шумно и душно, от сигаретного дыма першило в горле. Но больше всего друзей донимали любители «караоке», исполнявшие знакомые песни громкими и противными голосами, безбожно перевирая мелодии.
– Все, я не могу больше слушать это завывание, – занервничал Макс, вытирая руки салфеткой. – Пойдем, проветримся. 
На побережье, куда они вышли, покинув погребок, ощущался терпкий едва уловимый йодистый запах, море в закатных лучах отливало красной ртутью. Не удивительно, что эти заповедные уголки на взморье первыми подверглись нашествию современных нуворишей, застроивших участки коттеджами, поражающими своими роскошью и безвкусицей.
   – Как быстро частный капитал меняет окружающую среду, – сказал Фред. – Жаль только, что с их приходом из этих мест улетучился аромат старины и романтики.
– История повторяется, – сказал Макс.
– Революции делают романтики, а их плодами пользуются практики, – вставил Фред.  
Мимо по склону поднимались загоревшие отдыхающие, с подозрением посматривая на двух уже немолодых мужчин, устроившихся в траве на склоне.
– Что мы с тобой тут сидим как два босяка с «Привоза»!? – неожиданно вырвалось у Макса. – Поехали, продолжим вечер у меня на даче.
– Если только завтра пойдем встречать восход солнца, – откликнулся Фред. Потому что еще с юности полюбил таинство зарождения нового дня, а с ним и новых надежд.
– Будэ тоби и схид, будэ тоби и захид, – отшутился Макс.
Минут через сорок они вышли из трамвая на 13-ой станции Большого Фонтана. Здесь была небольшая дача Макса, в которой он жил круглогодично, изредка наведываясь в городскую квартиру в исторической части города.
Друзья расположились за столом в окружении фруктовых деревьев – яблонь, груш, абрикос, айвы. Росший у ограды куст роскошного кизила, привлекал к себе внимание темной густой зеленью листьев и пунцовыми как капельки венозной крови плодами. Откуда-то с высоты, переплетясь с ветвями старой груши, свисала над столом и покачивалась как змея экзотическая лиана, привезенная Максом с Крыма и прижившаяся на Большом Фонтане. Лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь густую листву, падали яркими пятнами на красную жестяную кровлю соседнего строения.
Макс, в который раз уже говорил о незадавшейся судьбе собранной им уникальной коллекции. Рассказывал, как он обращался к чиновникам с просьбой о выделении помещения под нее, чтобы в дальнейшем на ее основе обустроить музей украинистики, но не встречал у них никакого понимания.
– Боюсь, когда меня не станет, все мои труды пойдут прахом, то, чем я занимаюсь, не интересует ни моих детей, ни внуков, – закончил он с печалью в голосе.
– Ты не к тем и не туда обращаешься за помощью, – ответил на сетования друга Фред.− Понимание и поддержку можно получить только у тех, кто ценит не только свое культурное наследие, но других.
– Кого ты имеешь в виду? – скосил хитрые глаза  Макс.
– А хотя бы евреев! –  сказал Фред. – В Одессе они учредили центр еврейской культуры, музей современного искусства, поддерживают талантливую молодежь, не ровен час и тебе помогут.
– Ну, ты и даешь, Федор! – удивился Макс, обратившись к нему настоящим именем.
– А почему бы и нет?! Ты же сам сказал, что у евреев и украинцев схожие судьбы. Эти два народа самой историей призваны доказать свою избранность и помогать друг другу, – продолжил уверенно Грак.
 – За это и выпьем, –  только и смог сказать в ответ Макс.
Друзья чокнулись чайными чашками с ароматной настойкой, приготовленной собственноручно Максом. Вместо тоста Фред прочитал стихи, посвященные другу:
К шестому десятку едва повзрослеть,
И в этом, не видя ни подлость, ни доблесть,
На мир молодыми глазами смотреть,
Лелея в душе заповедную область…
 Неожиданно скрипнула калитка. Из-за угла дома показалась молодая симпатичная женщина с темноволосым мальчиком лет шести.
– Пришла моя дочь Юля с сыном, – сказал Макс и пошел им навстречу.  
Не подходя к столу, Юля поздоровалась с Фредом. И втроем они вошли в дом, а минут через двадцать вышли. Макс провел гостей до калитки и вернулся. Но не один, а вместе с мальчиком.
– Знакомьтесь, – сказал он, – это мой внук Владимир. А это – дядя Фред.
– Володя, – сказал мальчик, протянув Фреду узкую детскую ладошку.
– Фред, – ответил Фред на рукопожатие малыша. – Старый друг твоего деда. 
Володя, как и большинство еврейских мальчиков, оказался не по летам серьезным и развитым ребенком. Он обстоятельно расспросил Фреда, где он работает, чем занимается, какая у него семья. И, вероятно, решив, что имеет дело с вполне серьезным и надежным человеком, «забил» в свой мобильник его телефонный номер.
– Володя, – обратился к нему Фред, – на рассвете мы собираемся пойти встречать восход солнца. Ты пойдешь с нами?
– Непременно, – ответил, не задумываясь, мальчик. Но вопросительно посмотрел на деда.
– Пойдет, пойдет, – сказал тот. – А сейчас – спать.
Макс и Володя вошли в дом, после чего в комнате погас свет. А Фред Грак остался в саду, наслаждаясь теплой летней ночью. Выкурив перед сном последнюю сигарету, он забрался в неудобный гамак, и, укрывшись тонким покрывалом, неожиданно быстро уснул, опьяненный легким бризом, дующим с моря.
Проснулся он чьего-то прикосновения. Это был Макс, протирающий сонные глаза.
– Если хотим поспеть к восходу, надо собираться, – сказал он. – Или ты продолжай дрыхнуть, а мы пойдем без тебя. – Но Фред, как на пружинах, выскочил из гамака.
 – Зачем тогда огород было городить, – недовольно проворчал он. И к своему немалому удивлению, увидел стоящего рядом Владимира. Глаза мальчика горели решимостью. Он с нетерпением ждал, когда взрослые, наконец, соберутся в путь.
Не позавтракав, направились к высокому берегу, откуда открывалась морская панорама. Где-то там, далеко на востоке, сейчас возникнет явление, равного которому нет на планете Земля – восход Светила!
Впереди взрослых по узкому тихому дачному переулку, то убыстряя, то замедляя шаг в предощущении встречи с чем-то большим и неизведанным, шел Володя, придерживая на груди театральный бинокль.
Когда они втроем вышли на взморье, послышалось чье-то едва слышимое пение, с каждым шагам оно становилось все громче и внятнее. Это, не обращая внимания на взрослых, пел маленький Володя:
Сонце сходить і заходить, як в раю,
Я цілую не чужую, а свою –
Житню, калинову, стиглу веселкову
Землю українську золоту,
Землю українську золоту…